— Это чудо, уважаемые. Другого заключения у меня нет.
Приборы пикают над головой — так знакомо. Кислородная маска на лице, катетер в вене… год назад я выглядела точно так же. Находилась в том же городе, лежала в той же больнице и рядом со мной, после операции, сидела бабушка. В этот раз именно она была рядом, когда я очнулась и сжала пальцами ее руку. Глаза бабушки были распухшими от слез и она практически не могла говорить. Из-за растерянности, слабости и тумана в голове я не смогла понять, что причина ее слез не только во мне…
— Как ты, солнышко? — Сейчас рядом со мной тетя Алла. Бабушку с трудом заставили отправиться домой, маму вызвал доктор для разговора, а где отец мне никто не говорит. Говорят лишь, что Полина сейчас вместе с ним. Два дня прошло с момента, как я вышла из комы, а их двоих я еще не видела.
Тетя Алла помогает снять с лица кислородную маску, сжимает мою ладонь в своих и наклоняется ближе, чтобы расслышать мое бормотание.
— Не… не называйте… меня… солнышком, — хрипло, тихо, почти беззвучно.
Тетя Алла принимает это за шутку и тихонько усмехается сквозь слезы застывшие в глазах.
— Ты… ты знаешь, что произошло? — спрашивает мягко. — Мама тебе сказала?
— В общих… чертах, — получается ответить. Ворочаю языком в пересушенном рту — ищу слюну, практически не нахожу ее. Пытаюсь прочистить горло и сжимаюсь от неприятного ощущения — только вчера из меня вытащили эту ненавистную трубку для интубации трахеи.
Тетя Алла делает глубокий вдох для уверенности и рассказывает о том, что две недели назад у меня остановилось сердце. Приехавшая на место событий скорая помощь сумела его запустить, но тело уже начало отторгать донорский орган — врачи об этом предупреждали. Операция по трансплантации хоть и прошла успешно, но новое сердце за год так и не сумело прижиться на все сто процентов, поэтому и приходилось пить таблетки в удвоенном количестве, регулярно сдавать анализы, делать процедуры и посещать реабилитационный центр чаще, чем это могло быть необходимо. Именно по этой причине родители и настаивали на домашнем обучении. Но я настояла на школе.
Жалею ли я?
Меньше, чем должна была бы.
В моей крови были обнаружены следы наркотических средств. Мама еще не спрашивала, как они попали в мой организм, но скажи я ей правду, не уверена, что она поверит после того количества лжи, которым я ее кормила до случившегося. Да и… сейчас это уже не важно. Оскар подмешал что-то в воду, что-то легкое, но этого вполне хватило, чтобы сердце не выдержало нагрузки. Плюс эмоциональное состояние сыграло свою роль — не могло не сыграть после всего, что я увидела и услышала. Мой организм сдался… Должен был сдаться гораздо раньше по заверениям врачей, но им незачем знать, что заставляло меня из последних сил держаться — кто заставлял.
Сейчас мое состояние практически стабильно, и врачи называют это чудом. Сердце бьется, как часы, организм восстанавливается, но душа… душа в дырах, изранена, все еще кровоточит. И душу мою никто не заштопает волшебными нитками.
— Тебе предстоит новый курс реабилитации, Лиза, — продолжает говорить тетя Алла. — Долгий курс и довольно тяжелый, но ты справишься. Ты ведь всегда справляешься, правда?
В ближайшие месяцы, возможно даже годы домой я не вернусь — родители решили, что так для меня будет лучше. Здесь — в этом городе, — есть все необходимое для моей реабилитации, я буду находиться под постоянным наблюдением, продолжать пить лекарства, ходить на процедуры… Здесь — у бабушки, — я буду в большем спокойствии, чем дома, и с этим я согласна. Не хочу возвращаться. Пока что не хочу.
Я знаю, что тетя Алла оплатила все счета и предстоящую реабилитацию. Лекарства, которые будут необходимы, и даже эта платная палата, в которую меня перевели из реанимации, досталась мне благодаря деньгам семьи Рысиных. Я слышала, как мама и тетя Алла шептались, когда думали, что я сплю. Теперь знаю, кому обязана финансовой поддержкой и даже тем дорогим рюкзаком, который был в тайне подарен мне мамой Кости. Кости… который подарил мне свое сердце.
А я его чуть не убила… снова.
