Борейко, наскоро кинув чемоданчик в выделенной палатке, сразу включился в работу. Деятельный, энергичный, он мигом сколотил вокруг себя бригаду из студентов-добровольцев, которую охотно использовали в помощь военным, пожарным. Работать приходилось чем придётся: ломами, молотками. На второй день их переключили на расчистку завалов. Прежде всего, там, где сохранялась надежда обнаружить под обломками живых. На месте разжились ножовками, зубилами, кувалдами. Не было даже кусачек, и арматуру приходилось пилить вручную. В темноте – при свете фонариков. Прожекторов в городе не было. Борейко работал, не зная устали. Огромный, распаренный, голый по пояс среди мороза, он сдвигал неподъемные камни и плиты, заменяя собою шагающий экскаватор, которых не хватало. Он торопился спасать. Кажется, убеждённый, что если не спасёт он, не спасёт никто. Старался не отставать от бригадира и Алька. Порой действительно удавалось обнаружить и вытащить выживших. Иногда невредимых, больше – искалеченных. Но гораздо чаще это оказывались трупы. С каждым днём живых находилось всё меньше. На исходе дня, обессиленные, доползали до палатки и рушились на скатки. Но уже с первым рассветом неугомонный бригадир принимался теребить бригаду, – подъем, ребята! Время не ждёт.
На пятые сутки к Борейко подбежал старый, ссохшийся от горя армянин. Ухватил за рукав.
– Ашхен, Ашхен! – объясниться не мог, по-русски не говорил вовсе. Побежали за ним следом – к развалинам кирпичного одноэтажного дома, – видимо, жилище старика.
– Ашхен! – гортанно кричал он, припадая к одной из плит, закрывавших вход в подпол.
Бросились на землю, вслушиваясь. Тишина.
Кажется, несчастный старик тронулся от горя. Развели сочувствующе руками. Потянулись назад.
Оббежал, рухнул на колени.
– Ашхен! – умоляюще зарыдал он. Принялся хватать руки, целовать.
Острослухий Алька вновь припал к земле, поднял руку, требуя тишины. Наконец, поднялся.
– То ли чудится… Как будто детский плач, – неуверенно сообщил он.
– Будем работать, – принял решение Борейко. – Отрезаем кусок плиты, пробуем приподнять. Другого варианта нет. Ну что? Вперёд за орденами?
Пытаться подогнать экскаватор было бессмысленно, – подхода к руинам не было. Пришлось работать вручную: пилили, долбили, крошили. Час-другой-третий. Сменяли друг друга. Только старый армянин отказывался смениться. Упрямо поднимал и опускал лом.
Кое-как отделили часть плиты, острым узким углом перекрывающую вход вниз. Места, чтоб поднять, было на одного.
Борейко склонился, поднатужился, пробуя, будто штангу на помосте. С усилием чуть приподнял. Бросил.
Оборотился к Альке, уже изготовившемуся с фонариком в руке.
– Не слабо, однако, – озадаченно прикинул он. – Разве что с полминуты… Замешкаешься, там и останешься. Готов?
Алька нетерпеливо кивнул. Ещё двое с боков приготовились подсунуть ломы.
– Ну, с нами Олимпийские боги! Пошли!.. – зарычал Борейко страшно и потянул плиту вверх. Он ещё приподнимал, когда Алька вьюном уж ввернулся в щель.
Борейко приподнял плиту на уровень груди. Ноги будто вросли в землю, трицепсы канатами ходили по спине его, страшные, с верёвку жилы взбухли на висках.
Тут увидели, что подставленные ломы под непомерной тяжестью принялись сгибаться, – силы оставляли гиганта. Кто-то бессмысленно попытался ухватить сбоку – помочь.
Бросились к щели с фонариками:
– Олежек, милый! Быстрее!
– Да зацепилось тут! – невнятно послышалось из подземелья.
Борейко, помогая себе, зарычал. Рычал, чем дальше, тем яростней. Вскинул голову.
– Ну же, вы там! – простонал он, то ли Альку торопя, то ли небесам грозя.
– Держите! – послышалось из щели. У Альки приняли обвисшего ребёнка. Следом – стал виден он сам. Самые бесстрашные ухватили за руки, потянули. Рухнет плита – ни рук, ни ног не останется. Успели-таки.
– Всё! – крикнули Борейко. В следующую секунду плита упала, разметав известковую пыль. А сверху на неё лёг богатырь. Да так и лежал, раскинувшись. Разбросав руки. Из порезанных ладоней хлестала кровь.
Старик жадно выхватил из чужих рук внучку, побежал к «скорой помощи», поджидавшей в проулке.
– Что надо старичина, – оценил Алька. – Его бы в нашу молодёжную бригаду.
После того случая Алька прозвал Юрия Борейко Громовержцем.
Прилетевший в Спитак с группой итальянских спасателей, в сопровождении телевизионщиков, секретарь ЦК компартии Армении нашёл знаменитого спортсмена среди развалин. Итальянцы во все глаза глядели на могучего атлета.
– Наш знаменитый олимпийский чемпион, – представил его секретарь – под софиты. – Одним из первых пришел на помощь. Армянский народ навсегда сохранит в сердцах благодарность к тем, кто откликнулся на нашу беду. Товарищ Борейко, откройте митинг. Скажите несколько ободряющих слов первопроходцам из Европы.
– Нет времени на митинги! – громыхнул Борейко. – Включайтесь, ребята! Под завалами люди.
Итальянцы закивали энергично, требовательно заговорили. Митинг пришлось свернуть.
Массово стали высаживаться спасательные группы со всего мира.
Сменили их бригаду спустя десять дней. Борейко согласился уехать, когда надежды обнаружить живых не осталось вовсе.
