Я натягиваю платье, избегая зеркала. Ничего хорошего не выйдет, если я снова увижу жалкую себя. Иду по коридору мимо комнаты Сильви. Ее дверь закрыта. Намереваюсь проверить, как она, но передумываю. Она запирается на ночь. Мы все это делаем. Дверь Викс, напротив, открыта. Я заглядываю внутрь. Кровать разобрана, покрывала валяются на полу. Они с Джейд, должно быть, с утра пораньше отправились в санаторий. Тем лучше: меньше свидетелей моей конфронтации с Арабель.
Я двигаюсь по лестнице неожиданно бодрыми прыжками. Это напоминает мне о детстве, до того, как умер мой дедушка, о времени, когда каждый шаг в этом месте был наполнен радостью. Направляясь к комнате Арабель, я внезапно останавливаюсь. Провожу пальцами по подновленным деревянным панелям за лестницей, нащупывая старые углубления. Раньше можно было точно так же приложить руку и открыть секретный ход в потайную комнату, в которой я играла в детстве. Арабель тоже.
Как выяснилось, семью Джейд во время войны прятали именно там. Однажды, двадцать лет назад я показала ей эту комнату. Позже она согласилась не предавать огласке ужасное предательство моей семьи. Я всегда чувствовала себя виноватой из-за того, что просила ее об этом. Я защищала имя моей бабушки, но это было и мое имя. Чего я добилась, сохранив все в секрете? Джейд имела право искать Ван Гога. Я скажу ей это, когда она вернется. Конечно, я отдам картину подруге. Это никогда не вызывало сомнений. Мы найдем ее. Она должна быть где-то здесь. Бабушка не стала бы от нее избавляться. Возможно, именно это было целью ее приглашения. Она сказала, что хочет сделать все правильно. С кем еще можно сделать все правильно, как не с Джейд?
Моя рука автоматически касается углублений в стене. Мои пальцы нащупывают то место, куда я обычно нажимала. Жаль, что при ремонте они избавились от секретной комнаты. Когда Арабель сообщила это, меня охватила печаль, от которой я попыталась отмахнуться. Просто в моем детстве там столько всего произошло, хорошего и плохого. Мой дедушка часто рассказывал мне истории об этом доме и людях, которые в нем жили. Конечно, я не знала грязную правду, связанную с этой комнатой, пока Джейд не посвятила меня. Я пытаюсь думать, что мои бабушка и дедушка были наивны, что поступили так не намеренно. Но мой мозг не хочет приспосабливаться к этой версии. Именно в эту комнату я бросилась, когда мой дедушка умер прямо у меня на глазах. Полагаю, она похожа на пещеру, что-то вроде объятий, чего нельзя сказать об остальном огромном шато.
Я нажимаю на желобки, ничего не ожидая, но происходит нечто непредвиденное.
Я ошеломлена – на мгновение парализована, – когда панель выдвигается. И затем, механически повторяя то, что столько раз делала в детстве, я проскальзываю внутрь.
– В 1889 году тридцатишестилетний художник по имени Винсент Ван Гог поселился в этом санатории в Сен-Реми. Незадолго до этого Ван Гог, страдающий галлюцинациями, отрезал себе одно ухо лезвием бритвы. Он чувствовал себя отвергнутым обществом и покинутым своим любимым братом, у которого намечалась свадьба. В этом приюте Ван Гог провел последний год своей жизни, создавая свои самые известные, захватывающие дух картины.
Похожая на бабушку дама по имени Фаустина в бледно-розовом твидовом костюме бодро выходит из фойе и поднимается по лестнице, защищенной от солнца. Мы следуем за ней. Она ведет нас по тусклому коридору в безрадостную комнату с решеткой на единственном маленьком окне. Я осматриваю простое помещение, которое стало последним пристанищем художника в самый плодотворный период его жизни. Это обитель гения. Трудно поверить, что такое количество картин, изученных мной и вызывающих восхищение, были созданы в этом печальном месте.
– Где располагался персонал? – спрашивает Джейд Фаустину.
– Не здесь, – отвечает та. – Это мужские помещения. Кроме того, большая часть персонала жила за пределами санатория.
Джейд кивает. Я пытаюсь разгадать выражение ее лица, но безуспешно.
– Вы можете осмотреться, а я подожду снаружи, – предлагает наш гид и проскальзывает обратно в холл.
Джейд подходит к окну, справа от него расположена металлическая кровать с голым матрасом. Я направляюсь вслед и встаю рядом.
– Ты знаешь, на что мы сейчас смотрим, – говорит она, но я слишком ошеломлена, чтобы ответить. Пшеничные поля, оливковые рощи и виноградники раскинулись в лучах солнца.
Я замечаю кипарисы – культовые деревья Ван Гога. Он говорил, что они постоянно занимали его мысли.
Но кипарисы гораздо меньше по масштабу, чем те, которые он обычно изображал. А за кипарисами раскинулись предгорья Альп – характерный штрих на всех картинах Ван Гога, на которых изображен вид из этого окна.
– Его студия была внизу, – говорю я. – Именно там он писал свои картины, если верить Фаустине. Он здесь не рисовал.
Джейд кивает, но ее глаза по-прежнему устремлены вдаль.
– Здесь ему разрешали делать наброски. Но все же вид из этого окна в той или иной форме представлен на двадцати одной его картине.
