Шато полностью

Восстановила? Боже мой! Но почему сейчас? Неужели она планировала отдать картину мне? Какая еще может быть причина? Или, возможно, она хотела включить ее в наследство Дарси, чтобы ее случайно не выбросили при продаже недвижимости? Не в первый раз я безмерно зла из-за смерти Серафины. В течение двадцати лет я подавляла в себе желание противостоять ей. Выступить против нее за учиненное с моей семьей. И вот теперь слишком поздно. Я никогда не смогу сказать все, что хотела, и задать вопросы, ответы на которые, скорее всего будут болезненными, но вместе с тем поставят точку в этой истории. Интересно, оценила ли Дарси жертву, на которую пошли мы с моим отцом, чтобы позволить ее драгоценной бабушке спокойно дожить до старости, что она едва ли заслужила своим отвратительным поступком?

– Где картина, Викс? – наконец спрашиваю я.

– Я понятия не имею.

Мы обе пораженно смотрим друг на друга.

– Я искала ее, понимаешь? – объясняю я.

– Когда я обнаружила тебя в комнате Серафины? – Викс кивает. – Я тоже искала ее.

– Не только тогда, – начинаю я и замолкаю, не уверенная, что должна признаваться в этом, в каком свете это меня выставит. – Еще в ночь убийства Серафины.

Викс хмурится:

– Где ты ее искала?

– Везде. В шкафах. В кладовках на обеих кухнях. В ванных комнатах для гостей.

– Везде, кроме ее комнаты? – На лице Викс появляется странное выражение, которое я не могу прочитать. – В какое время?

– Около пяти, – бодро слетает с моих губ, но мне тут же становится не по себе. – Очевидно после того, как произошло убийство. Жутковато, да?

Викс не отвечает. Хотела бы я заглянуть в ее голову и посмотреть, о чем она на самом деле думает. Верит ли она мне?

– Я понятия не имела, что эта картина что-то для тебя значит, – наконец произносит Викс. – Если бы я знала, то никогда не стала бы помогать Серафине скрывать ее. И я все еще не понимаю, почему картина Ван Гога, находящаяся у Серафины, принадлежит вашей семье.

– Хорошо! – восклицаю я, ощущая, что теперь мои ноги твердо стоят на земле и как весь мой гнев, неуверенность и страх улетучиваются и превращаются в нечто новое, нетерпеливое. Жаждущее ответов. Жаждущее увидеть и понять. Я вздыхаю. – Пойдем, и я тебе покажу.

Я просыпаюсь с тяжелой головой, не слишком осознавая, где я. Затем мои глаза ловят сквозь жалюзи свет, и до меня доходит. Шато. Место, которым я теперь владею, которое я когда-то любила, которое теперь стало местом моих ночных кошмаров. Здесь день сурка, и конца ему не видно. Я уже несколько дней не прижимала к себе своих детей, не обхватывала ладонями их крошечные плечики, не касалась губами их шелковистой кожи, привычно жалея, что не могу заморозить этот момент на вечность. Я приподнимаюсь на локтях и мельком вижу себя в зеркале напротив. Я кажусь немного испуганной, черная подводка размазалась по щекам. Я забыла умыться вчера вечером. Я – человек, который когда-то фанатично относился к умыванию. Похоже, я становлюсь кем-то другим. Новой собой. И я даже не уверена, что успела с ней познакомиться.

Я хватаю свои часы с прикроватной тумбочки. 10:10. Не помню, чтобы я просыпалась позже семи тридцати с тех пор, как родились дети.

Что ж, мне нужно было выспаться. Прошлой ночью я не смогла преодолеть фазу дремоты, когда ложишься и молишься всему сущему, чтобы оно рассеяло твои мысли и сделало наступление сна быстрым. Оно и близко не было быстрым. Я принялась считать улиток, как учил меня мой дедушка. Он говорил, что овцы слишком большие, слишком суетливые. Улитки движутся куда медленнее. Фа-ла-ла-ла-ла. Каким-то образом, ритм движения улиток ложился у него на рождественскую мелодию. Фа-ла-ла-ла-ла. Одно время это работало, но, увы, не прошлой ночью. Я силилась представить улиток, но запамятовала, как они выглядят. Какая у них раковина? Решила погуглить, и яркий свет от телефона уничтожил остатки мелатонина. Потом я услышала снаружи шорох. Это оказалась Джейд.

Действительно ли она искала картину? Или пыталась сделать что-то еще?

Даже не знаю, к чему я клоню. Подозреваю ли я Джейд? Полагаю, я подозреваю всех, включая себя. Мой мозг функционирует не слишком правильно. Возможно, я немного схожу с ума.

Я знаю, почему не могла уснуть. Не из-за убийства бабушки и нападения на Сильви, не из-за Джейд, крадущейся поблизости, и не из-за садовника, который вызывает у меня смешанные чувства. Друг он или враг? Полагаю, что друг, но стоит признать: мои суждения – отстой.

Нет. Мне не давало уснуть то, что мы с Арабель ничего между собой не выяснили. Не должным образом. Не решительно. Кому принадлежит Оливер? Нам необходимо уладить это. Нам необходимо уладить это прямо сейчас!

Я встаю, снимаю ночную рубашку, затем осматриваю платья, висящие в моем шкафу. Во всем этом многоцветии лишь одно черное – необычно для меня. Я даже не знаю, зачем упаковала его. Возможно, подсознательно предполагала похороны.

Почему-то сейчас кажется правильным надеть именно его. Разговор с Арабель будет мрачным, как бы он ни закончился.