Я тоже это знаю. Я тоже провела свое исследование, и как художник, и как человек, с которым Серафина поделилась своим секретом, или малой его частью.
– Двадцати двух, – тихо произношу я, с трудом подбирая слова. – Эксперты ошибаются. На самом деле этот вид представлен на двадцати двух картинах Ван Гога.
– Да. – Джейд кивает почти гордо, как школьная учительница, чей ученик сказал что-то умное. – Совершенно верно. Двадцать две. И если меня точно проинформировали, двадцать вторая картина – самая трансцендентная из всех.
Мне приходится ненадолго ухватиться за оконную решетку, чтобы не упасть.
– Тебя точно проинформировали, – наконец произношу я.
После осмотра студии Ван Гога на первом этаже и других не слишком вдохновляющих помещений мы с Джейд выходим в сад. Фаустина рассказала, что директор санатория был прогрессивным человеком и верил, что приобщение к искусству и музыке, а также пребывание в окружении красот природы полезны для душевнобольных. Он распорядился разбить обширные сады, которые сохранились и по сей день.
Мы проходим через ряд каменных арок, лабиринт подстриженных живых изгородей и садимся на скамейку под миндальным деревом. В голове у меня абсолютный сумбур. Сидеть здесь странно: я почти могу вызвать в воображении цветущее миндальное дерево Ван Гога. В письме другу он выразил свое одобрение этой конкретной картине, написанной, как и все остальные, в промежутках между эпизодами галлюцинаций. Существует распространенное мнение, что картины Ван Гога выиграли от его психического заболевания. Но на самом деле, исходя из исследований, которые я провела, и по моей собственной художественной оценке, его картины были фантастическими, несмотря на его болезнь, а не благодаря ей.
Иногда я сама задаюсь вопросом, не являются ли мои картины некачественными из-за того, что мне не было нужды рассчитывать на них? Винсент мечтал стать художником; живопись и успех двигали им. Но, возможно, мое стремление к творчеству притуплено – всегда притуплялось – покровительством Серафины. Это невеселые мысли, но я не могу выбросить их из головы.
Я на три года старше, чем был Ван Гог, когда покончил с собой. И чего я достигла? Одна выставка в галерее в Челси, пять лет назад. Несколько картин в год, которые продавались за ничтожные суммы. Ван Гог написал сотню картин за один лишь год, проведенный в этом санатории. Мне удалось гораздо меньше, и каждая картина написана благодаря выдержке и серьезным усилиям. Нет легкости. Если честно, радости тоже никакой. Я надеялась, что меня вдохновит возвращение в Прованс, в шато. Сейчас эти надежды кажутся совершенно смехотворными.
Я снова перевожу взгляд на миндальное дерево. На Ван Гога оказали влияние японские гравюры того времени, этот факт наиболее очевиден в его «Цветущем миндальном дереве». Мой разум мечется между реальностью и картиной, картиной и реальностью. Над миндальным деревом Ван Гога запечатлено самое лучезарное и чистое голубое небо, которое он когда-либо рисовал. Он задумал эту картину как подарок на крестины своему маленькому племяннику, названному в честь него Винсентом.
– Я люблю тебя, – шепчу я, обращаясь, конечно, к дереву.
– О боже, – произносит Джейд, но она не смеется, как обычно.
Я не говорю Джейд, что, возможно, я признаюсь в любви человеку, чья картина изменила мою жизнь в лучшую и одновременно в худшую сторону.
Может быть, моя проблема, Винсент, в том, что я люблю слишком многое, слишком сильно. В который раз мои мысли возвращаются к Джулиет. Какие же однообразные у меня мысли! Я заставляю сеья вернуться к картине, которая стоит между мной и Джейд, как слон в комнате[77].
Пока мы в тишине впитываем окружающую нас красоту, я чувствую призрак человека, который занимает наши мысли. Мы точно образовали четырехугольник – Джейд, я, Серафина и художник по имени Винсент Ван Гог.
– Ты расскажешь мне о своей семье? – наконец прошу я. Страх охватывает меня, когда я понимаю, что мы уже не сможем вернуться к Джейд и Викс, которыми были до этого. Каким-то образом я понимаю, что произнесенное здесь изменит все. Простит ли она меня? Я понятия не имею.
Джейд тоже смотрит на миндальное дерево. Интересно, думает ли она о том же, что и я, о секретах и лжи, которые мы хранили. О Ван Гоге, о его непростой жизни и тех прекрасных полотнах, которые он создал.
Когда она переводит взгляд на меня, ее лицо становится пепельно-серым, и я догадываюсь, что она думает не о печальной участи Ван Гога, а о судьбе других людей. Я понимаю, что ее мысли заняты не нашими тайнами, а другими, куда более старыми загадками.
– Да. Пришло время рассказать друг другу все, тебе не кажется?
