– Мой отец вырос в зажиточной семье, в районе Ла-Ютери в Сен-Реми. Его отец был коммерсантом. Его мать души в нем не чаяла. Он родился в 1932 году, ему было восемь, когда нацисты захватили власть во Франции. Париж пал в 1940 году, четырнадцатого июня – в день его рождения. Папа помнит, как его мама пекла ему шоколадный торт, но в тот день она так сильно плакала, что слезы капали на глазурь.
– Твои бабушка и дедушка знали, чем им это грозит? – спрашиваю я. Минуту назад было солнечно, ослепительно, и вдруг над нами нависли тучи и все потемнело. Я потираю свои обнаженные плечи, по которым теперь бегут мурашки.
– Папа говорит, что они пытались оградить его от страхов. К тому же они были богаты и надеялись, что смогут избежать проблем. Но до них доходили слухи о депортациях, лагерях. Особенно когда все это началось в Париже. И когда евреям Воклюза пришлось зарегистрироваться.
– Зарегистрироваться, – повторяю я, чувствуя тошноту.
– Да. Они подумывали о переезде в Ниццу или Марсель, которые в то время не были оккупированы, как Сен-Реми, к тому же там, на побережье, они могли бы взять лодку и сбежать. Но у них была прекрасная жизнь в Сен-Реми, и они решили, что в случае необходимости всегда смогут быстро добраться до побережья. Кроме того, они думали, как и все в то время, что это скоро закончится.
– Это не закончилось, – бормочу я.
– Нет. – Джейд закрывает глаза. Ее лицо выглядит достаточно спокойным, но я замечаю, что ее пальцы сжимаются в кулаки. – Нет, этого не произошло. В сорок втором году немцы оккупировали юг Франции, и именно тогда семья моего отца, наконец, начала действовать. Ходили слухи, что будет массовая депортация. Да, у родителей моего отца были деньги, но их основное богатство составляли две невероятно ценные вещи. Одной из них была картина, которая висела в кабинете моего деда. Это была особенная картина, которая появилась в семье особым образом. Они не афишировали ее. Они даже не рассказывали о ней своим самым близким друзьям. Они не планировали расставаться с ней, пока судьба не заставила их это сделать.
У меня в горле образуется комок, потому что конечно же я видела эту картину. Я держала ее в руках и теперь чувствую вину и стыд. Никогда за миллион лет я не подумала бы, что она когда-то висела в доме семьи Джейд.
– Вторая «Звездная ночь», – шепчу я, и мысленно переношусь в тот день в гардероб Серафины почти двадцать лет назад, когда она оставила меня, поручив секретное задание. Это был одновременно лучший и худший день – стоять перед этим шедевром. Я читала, что Ван Гог пытался покончить с собой, проглотив свои краски и скипидар всего за несколько недель до написания картины «Звездная ночь». По всей вероятности, после той неудачной попытки самоубийства он использовал для ее создания остатки этой краски. И мне было поручено смотреть на густые мазки в технике импасто[78] всего в нескольких дюймах от моего лица – и прятать их.
Что ж, никто меня к этому не принуждал. Спустя десятилетия после свершившегося факта я чувствую это – свою утраченную порядочность. Я и тогда это чувствовала, но легче отогнать подобные чувства, когда тебе чуть за двадцать. Легче быть плохим человеком, человеком с шаткими моральными устоями. Ты думаешь: «Скоро я стану тем, кем буду гордиться». Но потом годы укладываются друг на друга, как кирпичики джанги. Уберите один из них, и вся прочная башня, на которую ты надеялся, рушится.
– Да, – подтверждает Джейд. – Правильно. Невероятная «Звездная ночь», о существовании которой, помимо слухов, мало кто знает. Видишь ли, бабушка моего дедушки – моя прапрабабушка – была медсестрой в этом самом санатории.
– Ух ты! Боже мой!
– Да. Очевидно, она была добрейшей женщиной. Именно она дважды в неделю делала ванну Ван Гогу. Они беседовали. Она говорила, что он умный. Чрезвычайно умный, начитанный и красноречивый. Она называла его самым здравомыслящим пациентом в санатории. Все это передавалось по наследству. Семейные предания, я полагаю. Папа помнит истории, которые рассказывали ночью при свечах. Каждый раз, когда она купала его, Ван Гог описывал папиной прабабушке, что он рисует. Он пообещал, что нарисует что-нибудь и для нее.
Я едва могу дышать, не говоря уже о том, чтобы говорить.
– Да. – Джейд практически торжествует, захваченная силой этой истории. – Я почти никому не рассказывала об этом, Викс. На самом деле, только Дарси и Себу. Это безумие – говорить тебе сейчас. Ван Гог сказал моей прапрабабушке, что напишет для нее что-нибудь исключительное.
Я наконец-то обрела дар речи.
– Он написал в письме, что «Звездная ночь» провальна. Он считал, что не уловил истинного настроения момента. Она никогда не была его любимой.
– Да, – соглашается Джейд. – Вот почему он сделал набросок, пытаясь ее улучшить. Набросок был похищен офицером Красной Армии во время Второй мировой войны. Сейчас он хранится в России в запасниках Эрмитажа.
