Шато полностью

– М-м… – Она промокает глаза рукавом и надевает солнцезащитные очки.

– Викс… – говорю я, моя рука все еще поглаживает ее колено.

– Иногда мне просто хочется съехать с дороги. – Ее голос едва слышен в реве ветра.

– Дорога? Нравится эта машина?

– Нет. Дорога. Понимаешь? Вроде как жизненный путь. Иногда мне просто хочется остановиться и сойти с него.

У меня комок в горле. Это потому, что я сочувствую своей подруге и понимаю, какое душераздирающее заявление она сделала? Или потому, что глубоко внутри меня эти чувства тоже находят отклик?

– Понимаю, – наконец произношу я. – Думаю, что все мы иногда хотим сойти с дороги.

– Да? – спрашивает она с ноткой надежды, и я вспоминаю, как приятно, когда кто-то говорит тебе, что твои мысли не безумны.

– Да. – И затем мы обнимаемся, сначала неуверенно, а потом так крепко, что я подаюсь вперед, и ремень безопасности давит мне на шею. Я и забыла, что Викс пахнет жасмином. Прошло так много времени с тех пор, как я обнимала ее.

– Нам следует чаще обниматься, – говорит она, когда мы отстраняемся друг от друга. Ее тело все еще прижимается к моему.

– Следует, – соглашаюсь я.

– Nous sommes ici[75], – сообщает водитель, сворачивая на гравийную дорогу, которая делит пополам лавандовое поле. У меня скручивает желудок. Мне нужно выбраться из этой машины.

– Merci! – кричу я, выскакивая из автомобиля, как только он останавливается.

Викс быстро повторяет:

– Merci! – прежде чем последовать за мной.

Затем мы обе опускаемся на колени, тяжело дыша, вдыхая свежий, влажный воздух.

– Это был ужас, – говорю я.

– Ужас, – вторит она, сжимая мою ладонь, и я сжимаю ее в ответ.

Когда мы встаем, наши руки расцепляются, и я смотрю на санаторий, где Винсент Ван Гог провел последний год своей жизни, создав сто пятьдесят своих наиболее известных картин. Я никогда не бывала здесь раньше, у меня не хватило духу приехать. Теперь часть этого увитого плющом массивного каменного здания, с редкими деревьями вокруг, является музеем.

Перед входом ряд арок, подпертых колоннами, и мы двигаемся к ним.

После разговора о «хочу-сойти-с-дороги», мне кажется неуместным затрагивать тему, которая так меня волнует. Мой разум лихорадочно анализирует ситуацию – признание Викс вполне можно воспринять как мысли о самоубийстве, но я отбрасываю эту мысль. Просто у нас случилась сумасшедшая, дерьмовая неделя, а у Викс, кроме прочего, случился сумасшедший, дерьмовый год. К тому же прямо сейчас я не в состоянии держать чувства в себе.

– Ладно, Ви, расскажи мне про встречу с Серафиной. Давай! Речь шла о картине Ван Гога, верно?

Она хмурится, и на мгновение мне кажется, что подруга сейчас накинется на меня или снова расплачется. Но ее лицо расслабляется.

– Да. По крайней мере, Серафина сказала об этом в телефонном разговоре накануне нашего приезда в шато.

– Значит, картина есть! Она действительно, реально существует! Та, которую Серафина украла у моей семьи. – Я едва могу дышать. – Никогда ее не видела, но это правда. Всегда знала, что правда, и все же почти не могу в это поверить.

– Я не имела понятия, что она украдена. – Ужас отражается на лице Викс. – Клянусь тебе, Джейд!

– О чем она тебя просила? – шепчу я. – Мне нужно, чтобы ты рассказала.

– Конечно, я все расскажу. Когда мы впервые приехали в шато, в юности, и она обнаружила, что я художник…

– Что? – нетерпеливо спрашиваю я. Мы почти у входа, когда стайка пожилых людей с ланъярдами[76] на шеях просачивается мимо нас внутрь.

– Она попросила меня прикрыть картину, – шепчет Викс.

– То есть скрыть, – категорично заявляю я.

– Ну, скрыть, но, чтобы можно было восстановить, если понадобится. Осторожно, не повредив оригинал. Мне пришлось изучить этот процесс.

Я осознаю все эти удивительные факты.

– И ты это сделала?

– Я не знала, что она принадлежала вашей семье. Клянусь богом, Джейд!

– Но ты ведь догадывалась, что в этой просьбе есть что-то очень неправильное?

Викс отводит взгляд.

– Мне хотелось сделать это для нее. Это казалось важным. Я верила ей и не думала, что у нее злые намерения.

– И за то, что ты это сделала, она обеспечила тебя деньгами на всю оставшуюся жизнь, – говорю я, складывая все это воедино. – Не забудь эту часть.

– Причина вовсе не в этом! – Викс возражает громко, но без особой убежденности.

– Картина в ванной, – бормочу я себе под нос. – Мрачная, черная, с цветами. Это ты нарисовала.

– Вау, как… Я имею в виду, как ты вообще смогла догадаться?

– Мне всегда казалось, что в этой картине есть что-то странное. Все остальные полотна абстрактные, фактурные. Кремовые, серые тона или обнаженные натуры. Никакой резкости и ничего похожего на реализм, если только мы не говорим о Дега или Ренуаре.

Викс опускает взгляд на свои руки.

– Нет, ни Дега, ни Ренуаром я точно не являюсь.

– И размер, – поспешно добавляю я. – Примерно тот, что описал мой отец. Но я на самом деле не думала… Я на самом деле не верила… – Я меняю тактику, потому что иначе могу закричать или сделать что-нибудь похуже.

Викс делает паузу.

– Она хотела, чтобы я восстановила ее. Вернула оригинал.