Неприязнь охватила Илью. Неужели у Люды такой отец? Ему не верилось и не хотелось верить. Но память обжигала – такой. Руки не подал, очки даже не снял, чтобы я глаз его не видел. Правильно, я же зэк. Чего ему со мной ручкаться?!
Илюхе изо всех сил захотелось стать богатым и влиятельным. Хотя бы просто влиятельным. Стать дэпээсником и тормознуть его за превышение.
– Попрыгал бы у меня, – пробормотал Картошин и обернулся к щенку. – Пошли давай, чего тащишься? Чего скулишь?
Даже собака не хочет в зону, а мне она уже осточертела.
Картошин чувствовал, но не мог сформулировать простую мысль – взрослый мир не хочет принимать его как равного. Даже продавщица в магазине, который рядом с колонией, смотрит на него пренебрежительно – мол, воришка, наркоман, а может, ещё чего похуже. Нормальные дети дома в компьютер играют, а не в тюрьме сидят.
Чернее тучи вернулся Илья в центр, где в беседке поджидали пацаны. Молча сунув им поводок, Картошин развернулся и ушёл в комнату, где завалился на кровать и отвернулся к стене.
Зашёл Толя, присел на край кровати.
– Что, с родителями познакомился? – угадал он. Илюха промолчал.
– А ты, наверно, думал – тебя как родного примут, пирогов напекут. Я потому и не хотел идти. Ты же зэк! Папа Люды небось всю ночь не спал, за дочь боялся.
– Ну, – отозвался Картошин. – Даже руки не подал, козёл толстый!
– И правильно сделал. Ты себя на его место поставь. Нужен ты ему, думаешь? Понаберётся дочка от тебя блатной романтики.
– Какой ещё романтики? – взорвался Илья. – Мы тут пашем с утра до вечера! Ни одного замечания! За всё берёмся! Живём за зоной! Никаких воровских традиций не придерживаемся!
– А он, думаешь, всю нашу кухню знает? – повысил голос Рыжий. – Ты вор. Или наркоман. Или чего ещё похуже.
Илюха хмыкнул.
– На «малолетку» просто так с улицы не сажают. Надо здоровенный косяк запороть! А ты пришёл. В кроссовках своих оранжевых, в куртке на два размера больше. Лысый, мелкий, тощий, голова как яйцо, руки грязные.
Илюха невольно посмотрел на свои руки.
– А для девочки этой ты как экзотический фрукт или как папуас с копьём, с которым на курорте фоткаются. Я повидал таких. Она наиграется и забудет, будет жить дальше. Вся жизнь у неё игра, всё как будто понарошку. Она жизнь видела только с заднего сиденья папиного джипа. А ты зациклишься, страдать будешь, разочаруешься и начнёшь гнать на весь белый свет, хотя виноват во всём сам.
Толик перевёл дыхание и продолжил:
– Ты за собакой пришёл. Забрал, и всё. Баста! Ручкаться с тобой никто не обязан. Ты успокойся лучше и не бери в голову. Никто тебя таким, какой ты есть, кроме матери, не примет.
– Меня и мать не примет. Я, считай, сирота. Алкоголичка она.
– Ну отец у тебя нормальный.
– Отец у меня мировой.
– Вот и радуйся. – Толя похлопал Картошина по плечу. – У меня отца никогда не было. Мамка жила-пила то с одним, то с другим…
Толик потёр лоб.
– Один сожитель, знаешь, здоровенный такой был, – вдруг поделился Рыжий. – Ручищи – палки. Напьётся и лупит меня, совсем малого ещё, всем что под руку подвернётся. Я и мамке жаловался, и из дома убегал – всё без толку. Потом с Димасом познакомился, тоже безотцовщина, и пошло-поехало… Ладно. Чего уж теперь. Просто обида иногда накатывает. И злость на весь мир. А Очкарик говорил, мол, кошку об угол… Я и людей-то не очень… Всё. Пошли. Сейчас Стёпка со склада вернётся. Чайник поставить надо.
– Люда мне корма собачьего оставить хотела, а я психанул и убежал.
– Прокормим своими силами, – отозвался Толик. – Не пропадёт псинка.
Толя вышел. Илья сел на кровати, посмотрел на свои мозолистые мужицкие руки, усмехнулся.
– И правда грязные, – пробормотал он, поднялся и пошёл в столовую, где уже шумел чайник.
Сдали их через неделю мужики с колонии-поселения. Они рассказали тыловику, что пацаны прикормили и прячут щенка, а тыловик донёс замполиту.
– Оленеводы! – распекал подопечных Николай Иванович. – На хрена вы его притащили сюда? Где вы его вообще откопали?
– Иваныч! – ныли пацаны. – Пусть живёт с нами щенок.
– Да на хрена он мне? – возмущался полковник.
– Мы за ним следить будем! Мы будку ему построим!
– И так бардак, а теперь ещё и говно по всей территории будет!
– Мы в пять утра вставать будем и убирать за ним!
– Нет вам веры, оленеводы! Сейчас вот доложу начальнику, пойдёте в зону обратно!
Замполит развернулся на каблуках и ушёл в штаб, оставив пацанов в растерянности.
– Чё теперь будет? – спросил Стёпа. – Влипли мы из-за тебя, Картоха. Если меня в зону загонят, я тебе никогда не прощу.
– Нужно мне твоё прощение!
– Нормально всё будет, – пытался скрыть тревогу Толя. – Сейчас остынет дедушка, вернётся. Что мы теперь, должны утопить щенка? Куда мы его теперь денем? Помрёт.
– Вот именно! И на твоей, Картоха, совести будет! – не унимался Стёпа.
– Ты чего, очкастый, панику развёл! – огрызнулся перетрусивший Илюха. – Я больше со слов тыловика двигаться не стану. Стукач!
– Вот тогда ты точно обратно в отряд вернёшься коридоры мыть!
На крыльцо штаба вышли начальник колонии и замполит, закурили. Александр Иванович поманил пацанов к себе.
– Где щенок-то? – спросил он.
