Ростик пробовал токсикоманить, нюхал клей, но по душе ему пришёлся спирт. Набираешь немного воды в рот, потом спирта. Глоток. И ещё воды. Ему нравилось. Алкоголь успокаивал нервы, упрощал жизнь, давал ощущение невесомости, развязывал язык. Ростик был главным заводилой и драчуном в детском доме, пока его не посадили в неполных пятнадцать лет.
Короткое северное лето, танцы в маленьком клубе по выходным, приезжие дачники, их дети, робкие, всегда пасующие в драке. Девушки.
Распопин зажмурился.
Алина. Её родители купили дом на окраине посёлка. Ростик сразу заявил всем, что девочка будет его. А этот городской, этот пижон с бабским именем Женя… Каратист. Боксёр. Деревенская драка – это тебе не соревнования по рукопашке. Короче, Женя умер через две недели, не приходя в сознание. Кто мог знать, что городские совсем не держат удар. Ростик сто раз заворачивал правый боковой в голову. Этот раз стал последним.
– Ростислав!
– Что? – приподнялся Распопин.
– Не слышишь, что ли? – Учительница строго свела брови. – Опять начинаешь?
– Что? – развёл руками Ростик.
– Выйди, вот что!
Распопин встал из-за парты, поймал недоумевающие взгляды пацанов и вышел из класса.
– Ты что, Распоп? Провоцируешь? – ткнул его в бок прапорщик из отдела режима и надзора, заведовавший комнатой краткосрочных свиданий.
– Что случилось, я не пойму? – Ростик протянул руку прапорщику. – Владимир Николаевич, чего ты?
Прапорщик ответил на рукопожатие.
– На свиданку к тебе приехали, – подмигнул сотрудник.
Внутри что-то оборвалось. Сердце прыгнуло к горлу, повисло, цепляясь за кадык, и грохнулось в пятки.
– Чё несёшь-то? – прошелестел Ростик. – Я сирота. Детдомовский, понял? Иди проспись, перегаром несёт.
– Тихо ты! При чём тут это. – Прапорщик кашлянул в кулак. – Это лекарства. От простуды. Много ты, дурак, понимаешь. Одевайся. Свидание у тебя.
– С кем?
– А вот не скажу теперь!
– Вы долго тут будете бубнить? – выглянула из класса учительница. – У меня учебный процесс! Выйдите из школы и там беседуйте.
– Извините, – буркнул прапорщик.
– Мне в сортир надо. – Ростик развернулся и побежал в туалет.
Уборная, как и всё в колонии, была типовая. Слева горшки, справа раковины. Распопин ткнул гусёк смесителя, подставил ладони. Умылся. В зеркале отразился некрасивый скуластый чернявый мальчишка. Широко посаженные карие глаза, толстый нос, щербатая улыбка – сколол передние резцы, когда в спортзале шёл на рекорд по толчку двух гирь.
Распопин умылся. Медленно побрёл обратно.
Отца зарезали, когда Ростику было три года. Спустя два года в начале мая утонула мать. Оставила сына бабке, а сама умотала к хахалю за реку. По пути обратно лодка перевернулась, оба утонули. На той стороне осталась молодая жена и маленький сын, на этой – Ростислав с бабушкой Лизой.
Школа в колонии была одноэтажная. Длинный коридор, а направо и налево классы. Туалет в конце направо. Директор посередине. Раньше Распопина часто таскали к Александру Сергеевичу – полковнику в отставке, директору школы. Потом оставили в покое.
Ростислав зашёл в раздевалку, накинул зелёную зимнюю куртку, шапку, воткнул ноги в ни на что не похожие полусапоги-полуваленки и вышел на крыльцо, где его уже ждал Владимир Николаевич.
– Начальник, – позвал Ростик. – Скажи, кто приехал, будь человеком.
– Увидишь.
Распопину стало страшно. Кто мог к нему приехать? Бабка умерла, когда он пошёл в школу. Ростик даже не был на её могиле. Его отдали в интернат, и началось. Такого ужаса, который творится в детских домах и спецшколах, нет, наверное, нигде. Воровское суждение, беспредел, мужеложство, атмосфера ужаса и бессилия – Распопин чувствовал себя спартанцем. Выстоять или погибнуть. Там, ночами, в подвалах детдома, сидя на чуть теплых трубах отопления, Ростик пил спирт, вдыхал запах гниющего дерева нижних венцов здания интерната, тискал девок и мечтал. Мечтал о поцелуях мамы, о ласковых и сильных руках отца, которого он не помнил, о старой несносной бабке, хоть о ком-нибудь из родных. Сирота. У него никого не осталось, кроме братвы, кроме арестантско-уркаганского суждения, где один за всех и все за одного. Где голос стаи важнее голоса рассудка, где ответственность делится на всех, где вожак…
– Ты чего раскис? – толкнул в бок Распопина инспектор. – Первый раз веду на свидание как на похороны.
Ростик промолчал, бросил взгляд на четырёхэтажку штаба, где на первом этаже была комната краткосрочных свиданий.
– Пять-семь-ноль, – позвал в рацию инспектор, – открой ка-два-восемь.
Щёлкнул замок.
– Ну что, – махнул рукой Владимир Николаевич, – милости прошу! За полтора года первый раз!
– За два, – поправил Распопин и шагнул в помещение.
Навстречу ему поднялся высокий, модно подстриженный лопоухий парень. Зелёная парка, узкие джинсы, белые кроссовки, часы на металлическом браслете.
– Здорово, бандит, – улыбнулся он.
Распопин сунул руки поглубже в карманы, боком присел напротив парня на прикрученный к полу стул. Инспектор занял своё место в закутке за стеклом.
Ростик огляделся. Небольшая комнатёнка, два стола в метре друг от друга, бдительный сотрудник в отдельной выгородке.
