– Придёт опер? – посмотрев в глаза психологу, спросил осуждённый.
– Да, – кивнул Николенко.
– У меня всё. – Зэк развернулся и собрался выходить как раз в тот момент, когда в кабинет с кружкой кофе в руках заходил Кувшинов. Обменявшись взглядами, полными ненависти, осуждённые прошли мимо друг друга. Чернов вышел.
– Угощайся, Сергей Евгеньевич. – Дневальный поставил кружку на стол.
– Иван, организуйте сегодня оперативника Чернову. У него не все дома. Опасный провокатор. Надо обязательно заставить его решить мои тесты. И ещё дополнительно вот этот. – Николенко протянул несколько листов, скреплённых степлером. – Какая у него статья?
– Изнасилование и убийство. – Кувшинов плюнул на пол. – Грач вонючий!
– Ладно, Иван, иди.
– Извини, Сергей Евгеньевич. Плюнул прямо в кабинете. Сейчас человека пошлю, уберёт.
Кувшинов, забрав психологические тесты, вышел из кабинета. Николенко сделал глоток крепкого горячего кофе и, закрыв глаза, прислушался к себе. Он медленно глубоко вдохнул, выдохнул, задержав дыхание, и открыл глаза. «Бред», – пробормотал лейтенант и снова снял очки, отложив их на край стола.
В дверь постучали.
– Дайте кофе спокойно попить человеку! Чего тебе надо? – раздался голос Кувшинова.
– Мне очень надо по личному делу, – пояснил другой, хриплый, какой-то бесчувственный голос.
– Я что сказал?! – загремел голос дневального.
Николенко неохотно надел очки, сделал ещё глоток из кружки и, спрятав её так, чтобы не было видно, крикнул, чтобы осуждённый вошёл.
– Здравствуйте. – На пороге, закрыв за собой дверь, нерешительно переминался с ноги на ногу зэк лет пятидесяти пяти. – Я Гаврилов.
Николенко посмотрел на осуждённого: прямоугольное лицо с квадратным подбородком, всё в глубоких морщинах, короткий ёжик седых волос, большой искривлённый нос, узкие, глубоко посаженные глаза, в которых виделась безропотная покорность судьбе.
– Присядьте, – предложил лейтенант.
– Гхм, – кашлянул осуждённый, прикрывая рот, и сел на предложенное место, сложив руки перед собой на стол и сгорбившись. Николенко отметил, что на правой руке у него не хватает трёх пальцев: среднего, безымянного и мизинца, а на левой вздуты суставы так, что навряд ли он может до конца сгибать и разгибать пальцы.
– Что случилось, Гаврилов?
– Старший дневальный сказал, что вы уходите, а мне тоже обязательно нужно тесты решить.
– Я оставил Кувшинову, – пояснил Николенко. – Он вам их даст, вы решите, и он же их заберёт и передаст мне. А почему вы так беспокоитесь?
Гаврилов поднял на психолога мутные глаза, скривился и снова уставился на свои руки.
– Мне до сих пор кажется, что я сплю, – начал он. – Апатия какая-то. Прошлые срока мошенничество было, грабёж, воровство. А сейчас… Надо бы тесты ваши…
– Что у вас с руками? – не удержался Николенко.
– На рыбалке поморозил, – усмехнулся Гаврилов. Он говорил тихим глубоким голосом, неспешно, словно взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его вслух. – Перчатки намокают, правда, сверху шубницы, но в азарте же скидываешь их, неудобно леску выбирать.
– Ну это понятное дело, – поддержал лейтенант.
– Опять же выпил немножко. – Осуждённый виновато посмотрел на психолога. – Домой пришёл, пальцы горят, как будто жилы из них тянут. Я в горячую воду сунул, и вроде легче стало. А утром пальцы почернели и распухли. Две операции было. Сначала подушечки срезали, потом кости загнили, и пальцы пришлось убирать.
– Инвалида дали? С такими руками не найти работы.
– Да что руки, – вздохнул Гаврилов. – С нормальными руками не берут, не то что… Я прошлый срок отмотал, вышел на свободу – не берут никуда. Судим. На биржу труда встал. Полгорода объездил. Как узнают, что сидел, сразу разговор заканчивают. – Осуждённый поскрёб затылок и посмотрел в окно. – Правда, взяли подсобным рабочим в больницу. Я там продукты таскал. Потом узнали, что я гепатитом Б болел, и попросили…
– Как же ты жил?
– Устроился к азерам палатки ставить да «Газели» разгружать. Вечером пятьсот рублей дадут да полный пакет фруктов-овощей на салаты. Так и наладился. Утром подхожу к месту, где палатки ставят, и жду, когда подъедет машина. Вообще, азербайджанцы, они молодцы, только высокомерные. Я хуже о них думал, а оказалось…
Осуждённый рассказывал свою жизнь так, что у психолога складывалось ощущение, будто бы он листает старую книгу, найденную на чердаке заброшенного дома. Николенко представил, как сидит в полумраке по-турецки, положив на колени пыльную книгу, а из слухового окошка на неё падает солнечный свет, в лучах которого мошкарой кружится пыль, которую он смахнул с книги, чтобы прочитать её название.
– А за что ты сейчас сел? – спросил психолог, не заметив, как перешёл с осуждённым на «ты».
