Ему снилась лечебница в осенних горах, обнесённая высоким забором. Выбитые стёкла, облупившаяся краска на стенах, пожелтевшая потолочная плитка, узор на которой похож на копошащихся в молоке опарышей, и несколько десятков людей, поражённых неизвестной болезнью. Он, Скачков, в белом халате ходит меж рядами больничных кроватей, на которых лежат разлагающиеся люди. С них слоями слезает кожа, плоть отстаёт от костей и выглядит как мясо вяленой рыбы. Через распахнутые окна в палату ветер закидывает листья, они кружатся, опускаясь на больных. Люди почти не разговаривают, кто-то стонет, кто-то тихо бредит. Запах гниющей плоти не даёт дышать, его мутит, он быстрым шагом пересекает палату и распахивает дверь запасного выхода. Чистый горный воздух, свинцовое осеннее небо. Он прислушивается: кажется, доносится шум прибоя, похожий на артиллерийскую канонаду. Откуда здесь-то? К нему на кресле-каталке подъезжает один из больных – сморщенный человечек с голым черепом, весь покрытый гноящимися язвами.
– Здесь рано темнеет, – тихим голосом говорит он, как будто ни к кому не обращаясь.
Скачков молчит.
– У меня отняли обе ноги, – продолжает больной, у него выцветшие глаза. – Ты же начальник, сделай что-нибудь.
– Я не врач, – разводит руками Скачков.
– Тогда улетай, – всхлипывает больной. Он скребёт язву на щеке. Под ногтями остаётся кожа, которую он принимается вычищать, потеряв интерес к собеседнику.
Скачков расправляет крылья и взлетает.
– Во, – доносится до него чей-то голос, – канюк полетел.
– Прощайте! – кричит он, но не слышит собственного голоса.
Его крик заглушает нарастающий низкий гул. С треском падает дерево, вырванное с корнем. Гарь. В нос ударяет вонь взрывчатки, всё вокруг застилает дым. Скачков со всего маха налетает на витки колючей проволоки. Грудь пронзает холод, Скачков падает, крылья ломко обвисают. Оглушённый, он слепо шарит по земле. Под ладонями – россыпь ещё горячих стреляных гильз…
Лопатки свело дрожью, старлей поёжился, положил ручку и сунул правую руку под мышку. В кабинете было очень холодно. Он подошёл к окну, посмотрел наружу сквозь обледеневшее стекло и в который раз пожалел, что своевременно не дал команду дневальному утеплить раму. Из окна была видна часть изолированного участка и бараки соседних отрядов, здание дежурной части и лес за пределами колонии строгого режима, в которой он служил.
Скачков вернулся к столу, который располагался прямо напротив входной двери. Буквой «Т» к нему был приставлен ещё один, за которым осуждённые писали объяснительные, заявления на условно-досрочное освобождение, на краткосрочное или длительное свидание с родственниками, на выдачу вещей, на… В общем, заявления осуждённые писать любили и делали это часто, отрывая начальника отряда от его работы, вынуждая бегать с этими заявлениями к руководству.
«Плыл по городу запах сирени-и-и», – пело за дверью радио. Периодически песни прерывались, и по коридору разносился грубый голос: «Внимание, колония! Осуждённому такому-сякому прибыть в дежурную часть!» или: «Внимание, колония! Начсоставу прибыть в столовую для проведения обеда жилой зоны!»
– Ничего не успеваю, – пробормотал Скачков, покосившись на пачку необработанных документов. Но… Нарочито медленно достал сигарету, в задумчивости поднёс её к носу и вдохнул запах табака. Ему вспомнилось, как утром, проснувшись в поту, ничего не соображая, он бродил по комнате, переживая приснившийся кошмар, потом оделся, зажёг сигарету и стал тупо разглядывать складки на помятых брюках.
Старлей сел за стол. От воспоминаний во рту скопилась горечь. Курить расхотелось.
– Дневальный! – крикнул он.
В кабинет завалился невысокий худой зэк, одетый в чёрную хэбэшку. «Иванов С. Б. Отряд № 7», – было написано на бирке, пришитой на правой стороне груди.
– Меня зовут Сергей Борисович Иванов, меня пол-Европы знает. Все в курсе?
Вид лица Серёги Иванова, угрюмого, изборождённого глубокими морщинами, не соответствовал его забойной блатной речи и жиганским манерам. Он стоял на ставке дневального отряда, что подразумевало посильную помощь в организации работы с осуждёнными. Иванов отвечал за своевременный подъём зэков, выход на утреннюю зарядку, сопровождал рабочие бригады к месту развода на работу, давал указания уборщикам, наводящим чистоту в помещениях отряда… За работу ему платили небольшое денежное вознаграждение, плюс была возможность получать дополнительные передачки, краткосрочные и длительные свидания с родственниками.
– Сергей, сделай кофе и возвращайся. Будем документы подбивать, – дал указание начальник отряда, оставив без внимания выходку дневального.
– Начинается, – скривился Иванов и с ходу поменял тон: – Но для вас, Владимир Николаевич, хоть мордой в грязь!
– Уймись, – осёк его Скачков. – Ставь чайник. Я совсем замёрз тут…
– Мёрзнешь, родной человек? А я тебе говорил, Николаич, давай окно утеплим. А ты мне чё? «Потом, потом». – Дневальный подошёл ближе. – Ты плохо спал, что ли, Николаич? Я вот сегодня ужасно спал. Полнолуние…
– Серёга, кончай базлать. Не то настроение, – оборвал его Скачков.
