– Нет, не знаю. В деле не всё пишут, – ответил начальник отряда.
– А-а-а, – возбуждённо протянул Иванов, – дак ты не знаешь ничего, родной! Ну ничего, я расскажу тебе. Я же учился в Институте международных отношений. Я лингвист. На пяти языках говорю. Говорил. Давно. Школу закончил в Финляндии, а в институте учился в России. Знаешь почему?
– Почему?
– Потому что мать моя – умная женщина. В СССР тогда бесплатное образование было, бесплатная медицина. Всё на халяву.
– Ну, – согласился Скачков.
– Я всегда себя финном считал, это мой родной язык, я на нём думаю. Хотя в России я прожил больше времени. – Тут в дверь поскреблись, кто-то начал открывать её. – Закрыл дверь с той стороны, грач! – крикнул Иванов, и дверь тут же захлопнулась. – Вот видишь, начальник. Сила в тюрьме – абсолютный бог. Если ты добрый, великодушный – значит, беспонтовый. Страдание не даёт никаких прав. Только сила. Остальное – уход от реальности.
Скачков с интересом посмотрел на дневального. Впервые человек, который сидел в колонии, так раскрывался перед ним. Начальник отряда старался не потерять нить разговора и одновременно пытался понять, к чему клонит дневальный, где тут подвох.
– Я же первый раз сижу, Николаич, – продолжил дневальный.
– Не может быть. «Первоходы» у нас не сидят.
– Судимость вторая, – пояснил Иванов. – Мне условно давали, а потом я человека убил. Я плохой был человек. Я думал, что я самый лучший, самый умный. Мы тогда, если бы захотели, могли бы города брать. Представь, что у тебя друзей не пять, не десять, а десять тысяч! Конечно, я был плохим человеком.
– Что значит «плохим»?
– Я ногу гаишнику прострелил. Он меня остановил, я ему взятку дал, а он взял. Я ему ногу прострелил. Ты же должен меня оштрафовать, а ты деньги берёшь, говорю ему. А он: у меня семья, дети, не убивай. – Зэк вытащил из кармана пачку, достал сигарету, покрутил в руках и спрятал обратно. – А один раз я четыре часа битой бил троих коммерсов, а одному ухо отрезал, потому что они детям шоколадку не дали. А дети были бездомные, голодные.
Глаза у Серого блестели.
– А сколько у меня женщин было! – Он вскочил со стула и в волнении заходил по кабинету. – Тому, кто создан для игры, всегда хорошо в женском обществе. Женщины – благодарная публика. Они многое готовы терпеть, если ты умеешь зажигать огонь восхищения в их глазах.
– Ты с чего разоткровенничался? – прищурился Скачков.
– А не знаю, – наклонившись к нему, ответил дневальный и снова зашагал по кабинету. – Хочу так сегодня. Карты под стол, стволы на стол! Должен же я хоть с кем-то раз за срок начистоту поговорить! Без оглядки! Как с психологом или с психиатром, в моём случае. Может, это из-за бумажки этой. – Задумавшись, он медленно присел обратно к столу.
– Знаешь, в чём наша разница, Серый? – задумчиво сказал начальник отряда. – В том, что у меня есть идеалы, а ты свои давно потерял. Ещё тогда. Посмотри на себя. Ты же разочаровавшийся романтик. Циничный романтик. Хочешь, чтобы людям было хорошо, молодец. Но методы-то… – Теперь уже старлей уставился в глаза дневальному. – Я верю в добро. Просто так верю. Мне для этого не нужно никому уши отрезать. Мне даже не нужно ненавидеть вас, осуждённых: бандитов, убийц, насильников, людоедов, воров… Добро есть. Для этого ничего не нужно делать. Нужно просто это знать. Знать и поступать по совести.
– Ты хороший человек, Володя, – вздохнул зэк Иванов. – Была бы моя воля, я прямо сейчас отпустил бы тебя домой. – Он махнул рукой, потёр лоб, вспоминая, что хотел сказать, и продолжил: – Цинизм – это искушение, одолевающее все умы. Ты ещё не поддался, но уже вот-вот… Надеюсь, я не увижу, как ты превратишься в циника.
Он сел на стул, ссутулился, сложил руки перед собой в замок. Скачкову показалось, что дневальный постарел за время разговора. Теперь это был не жиган, не топотун, а уставший человек с морщинистым худым лицом, большими залысинами, узловатыми пальцами и печальными карими глазами.
– Два года досидеть осталось, – сказал Иванов. – Спасибо, начальник! Как-то легче, что ли, стало. – Дневальный хлопнул себя по коленям и усмехнулся. В глазах его снова загорелся привычный огонёк. – А ты пока загадку отгадай. – Он вытащил из кармана листок, положил перед начальником отряда на стол, поднялся и вышел.
Скачков развернул бумажку. «Что на свете милее всего? Что на свете слаще всего? Что с земли не поднимешь?» – прочитал он.
– Владимир Николаевич, разрешите? – В кабинет зашёл зэк, у которого начальник отряда забрал телефон.
– Ну чего ты ходишь, Киселёв? – раздражённо спросил Скачков, посмотрев на худенького лопоухого мужчину с тонкой щёточкой усов, стоящего по стойке «смирно». Киселёв никогда не имел никаких нареканий. Заходил редко, говорил по существу, не нарушал. Скачков был огорчён, что забрал у него телефон. С точки зрения оперативной обстановки это было бесполезное действие.
– Представляете, Владимир Николаевич, с женой разговаривал, – развёл руками зэк. – Помните, вы доверенность помогли мне оформить? Я звонил ей сказать, что отправил. Только жена-то бывшая.
