– Ну понятно. – Начальник отряда посмотрел на листок с загадками. – Андрей, что на свете милее всего?
– Каждому своё. Семья, наверно, – и уточнил: – Для меня.
– Почему семья?
– Потому что у меня её нет, а она для меня очень дорога. Дочь, когда паспорт получала четыре года назад, взяла фамилию жены, а отчество деда. Ты мне, говорит, только биологический отец. Я тебя не знаю и знать не хочу. Я ведь двенадцать лет сижу. Она маленькая совсем была, когда меня посадили. Сын тоже фамилию деда взял. А с женой я ещё раньше развёлся. Владимир Николаевич, не наказывайте меня за телефон. Он у меня простой. Я никому не звоню. Только жене. Бывшей. Мне больше некому звонить, я столько лет сижу, да и возраст не тот, чтобы сексом по телефону заниматься, как некоторые.
– Иди, Андрей. Позови мне Сашу Жездриса.
– Жездриса? Уборщика? Позову. – Киселёв вышел из кабинета.
«А что тогда на свете всего слаще?»
В дверь постучали.
– Осуждённый Жездрис прибыл. – В кабинет, ссутулившись, бесшумно зашёл седой мужчина, субтильный, с большой головой, тихим голосом и удивительно чистыми, светлыми глазами.
«Какой из него насильник? – в который раз поразился Скачков. – Да ещё и детей! Он же рубаху в штаны нормально заправить не может. И подушка у него как лягушка, и одеяло убежало. Чего-то я не понимаю в этом мире».
Жездриса осудили за совершение развратных действий без применения насилия в отношении лица, заведомо не достигшего четырнадцатилетнего возраста. Проще говоря, он показывал свои причиндалы детям.
– Присаживайся, Жездрис. – Начальник отряда указал на стул. – Рассказывай, как здоровье твоё, как настроение?
– Сегодня получше. Вчера голова очень кружилась. Утром в санчасть хотел пойти. Не выпустил прапорщик из локального участка. «Иди сортир мой, животное», сказал. Меня никто не любит здесь.
– Здесь люди не для любви собрались, если ты ещё не понял, – сухо отрезал Скачков. – За что тебя любить?
– Я знаю. Сам виноват. – Жездрис обхватил голову своими большими ладонями. – Я, Владимир Николаевич, думаю, это болезнь какая-то. Отец тоже страдал этим.
Скачков, заметив, что у осуждённого затряслись губы и на глазах выступили слёзы, встал и закрыл дверь на ключ. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь увидел, что Жездрис плачет. Тогда его точно сживут со свету. Один Серый чего стоит!
– Я боюсь, что эта болезнь сыну передастся, – дрожащим голосом прошептал зэк и, достав платок, торопливо вытер лицо.
– Эта болезнь «эксгибиционизм» называется. – Старлей с трудом подавил зевоту. – Мне психиатр твой в санчасти сказал.
– Может, и так, я не знаю. – Жездрис высморкался. – У меня нервная система совсем расшатана. Сахарный диабет усугубляет состояние. Я добрый человек по натуре. Делаю, что говорят, всегда. А они ведь не понимают, издеваются. Специально мусор кидают на пол, унижают меня. Я думаю, что я тут умру. Срок у меня большой, здоровье слабое, возраст – мне на свободу уже не выйти.
– Вот таких разговоров мне не надо! Если есть у тебя трудности, ты сразу подходи и говори, будем решать.
– Хорошо. Спасибо, Владимир Николаевич. – Осуждённый посмотрел на начальника отряда светлыми глазами. – Мне тут не спалось вчера. Я знаю, что вы ко мне положительно относитесь. А я говорить не умею. В общем, я вам письмо написал. – Он положил на стол конверт. – Вы сейчас не читайте, а читайте, когда я уйду, чтобы я не видел.
«Что сегодня за день? – Скачков со вздохом посмотрел на часы. – То загадки, то письма».
– Саша, – сказал он, – я тебя перевожу на другой отряд.
– Почему? – Жездрис растерянно посмотрел на начальника отряда. – Я что-то плохо сделал?
– Дело не в этом. Ты человек больной, вот я тебя и переведу к пенсионерам и инвалидам. Там условия лучше, контингент другой.
– Избавиться от меня хотите. – Жездрис был похож на побитую собаку, заискивающую перед пнувшим её хозяином. – Условия – это одно, а человеческие отношения – это другое. Мне ведь поговорить не с кем. Вот с вами разговариваю. А вы меня переводите. – Зэк с упрёком посмотрел на начальника отряда.
– Саша, у нас не хватает спальных мест, сегодня будет распределение. Я тебя перевожу в другой отряд. Там тебе будет лучше. Я всё сказал, ты свободен. – Скачков указал Жездрису на дверь. Тот покорно встал, придвинул за собой стул.
«Старшему лейтенанту Скачкову просьба прибыть в дежурную часть!» – прервав поющее радио, отчеканил по громкой связи металлический голос.
– Ну вот. – Старлей встал из-за стола. – Сейчас припашут куда-нибудь. Поработать сегодня не получилось. Зато поговорили.
– Поговорили, – эхом отозвался Жездрис. – Я пойду, Владимир Николаич. – Уже взявшись за ручку двери, он развернулся и сказал: – Вся беда человека в том, что ему приходится плакать и молить о том, что его унижает. Знаете о чём?
– О чём? – спросил Скачков. Он торопился поскорее уйти.
– О помощи, – объяснил зэк.
– Саша, постой-ка! – Начальник отряда вдруг вспомнил про загадку Иванова. – Что на свете слаще всего?
– Труд. Благородный. Тот, что приносит человеку удовлетворение и радость. Я любил свою работу. Печником был, – сказал Жездрис и вышел.
