Я слышу барабанный бой, громкий и непрерывный, вопли, растерянные вскрики, перед глазами мерцают вспышки света, а затем всё погружается в черноту: меня грубо тащат и куда-то заталкивают
Но потом…
– Штакан воды, быштрее!
– Неужели это было необходимо, Сесилия?
– Оти, подумай головой! А што бы ты шделала на моём меште? Пожволила бы ей вшё ишпортить? Лучше пушть она появитшя как одержимая духами ш вуалью на голове, чем ввалитшя в жал и вшё ишпортит!
– Я понимаю, но она же ещё ребёнок – кто знает, как эта штука отразится на её организме!
– Глупошти, Оти, ш ней вшё будет в порядке. Шейчаш этим поштоянно польжуются.
– Врачи, Сесилия. Врачи его используют.
– Ой, жаткнись и шними эту штуку шо швоей башки!
У меня в голове марширует тысяча подкованных муравьёв, а во рту так сухо, что губы приклеиваются к зубам. С меня снимают мешок и суют в руки стакан.
Сесилия придерживает мне голову:
– Вот, выпей.
Я с радостью глотаю жидкость, и топот в моей голове стихает.
– Что произошло? – спрашиваю я. – И почему ты так разговариваешь?
Сесилия пожимает плечами:
– Мой старый голос, – произносит она уже почти как вчера вечером.
– Тебя скорее послушают, если ты говоришь… правильнее, – она с милым видом надувает губы. – Я когда нервничаю, иногда начинаю шепелявить.
– А.
Я постепенно привыкаю к неверному свету, комната оживает в тёплом сиянии десятков церковных свечей. Мои глаза фокусируются на второй девочке. Оти ничуть не уступает Сесилии по красоте, и на вид ей примерно столько же.
– Что ж, – немного нараспев говорит она, – ты, должно быть, Маргарет. Приятно познакомиться, цветочек.
– Ты… из Уэльса? – глупо спрашиваю я.
– Именно. И не я одна, – она пристально смотрит на Сесилию, которая в ответ показывает ей язык.
Тёмная кожа Оти блестит в пламени свечей, огоньки, точно светлячки, пляшут на бесчисленных золотых цепочках у неё на шее. Повязка из шелковистого кроваво-красного материала охватывает её собранные в хвост на макушке волосы, а на груди висит золотистый кулон в форме паука. На ней плиссированное спереди платье с открытыми плечами и с глубоким вырезом; длинные пышные рукава сужаются к запястью, манжеты застёгнуты на пуговицы, а объёмный подол искусно сшит из летящих тканей чёрного, золотого и багрового цветов. На плечи она набросила шаль тех же оттенков с отделкой в виде крошечных стеклянных бусин. У меня кружится голова.
– О боже, милая, тебе нехорошо? – спрашивает Оти, наклоняясь ко мне.
– Н-не знаю, – отвечаю я, заикаясь. По-моему, я в порядке, только ноги слегка подкашиваются и голова немного болит – примерно так же было в тот раз, когда я убиралась в доме после поминок и тайком отхлебнула бренди, но… эта девушка, эта
Оти видит, что я осматриваюсь, и смеётся.
– Значится, малютка, тебе нравится наш кабинет?
Я киваю. Стены обшиты тёмным деревом, а окна задрапированы занавесками из тяжёлой тёмно-зелёной и, кажется, бархатной ткани; повсюду висят роскошные гобелены, полки заставлены пухлыми томами в кожаных переплётах; несколько ширм богато украшены, а огромные стулья похожи на троны. Постепенно я различаю всё больше деталей, в свете мерцающего пламени вокруг пляшут зловещие тени, и общее гнетущее впечатление усиливается в десятки раз. Мне на глаза попадаются жуткие узорчатые деревянные маски, скалящие острые зубы в полумраке, чучела животных под стеклянными колпаками, чаша, в которой что-то тлеет (неужели это
Сесилия касается моей руки:
– Забавно, правда?
«Забавно» не совсем то слово, которое пришло мне на ум, но я всё равно киваю.
– Я понимаю, что кто-то находит в этом утешение, – продолжает она, – но лично я не хотела бы, чтобы мои почившие близкие наблюдали за мной, пока я сплю… А ты что скажешь, старушка? – Сесилия, ухмыльнувшись, толкает Оти локтем в бок, как будто мы тут три доярки, собравшиеся весело посплетничать, но затем снова поворачивается ко мне, и её лицо тут же вновь становится серьёзным. – Ты уверена, что с тобой всё в порядке? Ты всё время молчишь. Она не очень общительная, правда, Оти?
