Шепчущая полностью

Дорога по большей части идёт в гору, за исключением последнего небольшого отрезка на уступе. Мы делаем короткий привал в виду почти достроенной башни Клифтон («Какая жалость, что её не достроили, тогда её было бы видно за версту-у-у-у отсюда!» – замечает Сесилия), но к тому времени, когда мы подходим к особняку, мои спутницы начинают задыхаться, поэтому мы сходим с дороги и ещё какое-то время отдыхаем под окружающей сад стеной из серого кирпича.

– Думаю, вам обеим лучше подождать здесь, а я сбегаю туда и постучусь, – говорю я с уверенностью, которой на самом деле не чувствую. По дороге я рассказала Оти и Сесилии о Салли, но не всё: я помню папин наказ не болтать лишний раз о моих способностях, и девушки думают, что я пришла сюда только задать несколько вопросов. Я не могу допустить, чтобы меня подслушали, даже если придётся делать всё в одиночку.

Оти вынимает монокль и пристально смотрит на меня:

– Ты уверена? А если тебя не впустят?

Сесилия приподнимает юбку и опирается ступнёй о стену.

– И то правда. Возможно, мы зря отправились в эту глушь, – говорит она, вновь правильно выговаривая слова.

– На дорогу у нас ушло не более получаса. И они обязаны меня впустить. Обязаны! – я чуть не плачу, и девушки умолкают.

Я только сейчас осознаю, что у меня фактически нет никакого плана действий. Если я просто постучусь и принесу свои соболезнования, это не обеспечит мне пропуск в дом, без чего невозможно попытаться поговорить с умершей леди Стэнтон. Но если меня не впустят или если её дух уже покинул этот мир – что тогда?

Так или иначе, это мне ещё только предстоит выяснить. Салли, которую я знаю, плачет, если случайно наступит на улитку, она выносит пауков из дома на задний двор, чтобы случайно не раздавить их; Салли добрая, милая и доверчивая. Порой слишком доверчивая. Она не убийца, в этом не может быть никаких сомнений; я представить себе не могу, чтобы она совершила нечто подобное. «И всё-таки, – думаю я, – она очень вспыльчивая и может действовать импульсивно…» Нет-нет! Я гоню эту мысль. Салли невиновна. А что насчёт остальной прислуги в доме? Они знают, что произошло? У кого-нибудь должна быть хоть какая-то информация, даже если от леди Стэнтон я ничего не добьюсь.

Приободрившись, я иду по дорожке к главному входу. Четыре каменные ступеньки ведут к двери, на которой фигурно отлитая горгулья держит в зубах тяжёлое кольцо.

Я стучусь и жду.

Жду.

Жду.

Где все? В отчаянии я толкаю дверь – и, к моему удивлению, она приоткрывается.

– Эй? – тихо зову я. – Есть здесь кто-нибудь?

Я переступаю порог и прищуриваюсь в тёмном просторном коридоре: на расстоянии вытянутой руки я уже ничего не вижу. Я останавливаюсь, от страха мурашки бегут у меня по затылку. Впереди в сумраке я различаю какое-то движение. Напрягаю зрение, силясь понять, что именно так медленно, но уверенно надвигается на меня.

– Леди Стэнтон? – шепчу я, хрипло и надсадно.

Угольно-чёрный силуэт приближается, из-за его спины сочится слабый свет, и на стенах пляшут длинные мутные тени. Я не могу определить его пропорции.

– Эй! – зло кричит силуэт.

– И-извините, – запинаясь, говорю я. – Я не знала, есть ли кто-нибудь дома. Дверь вроде как… сама открылась.

– Дома никого, кроме меня, нету, и от меня ты благодарностей не дождёшься за то, что ошиваешься здесь, вон отсюда!

Силуэт приближается, и становится видно, что это старик в чёрном сюртуке и колпаке – древний старик, старше всех, кого я когда-либо видела, если не брать в расчёт тех, кто лежал у нас дома в гостиной.

– Прошу прощения, сэр, – говорю я. – Я пришла к хозяйке дома.

– Хозяйки нет, – отвечает он. – Никого нет. По-моему, я выразился достаточно ясно.

– Простите, да, вы правы. Она скоро вернётся? – меня вдруг озаряет. – Я слышала, что здесь… есть вакантное место горничной.

При этих словах старик замирает. В руке он сжимает большую связку ключей и теперь трясёт ими, точно злобный тюремщик.

– Что тебе сказали? – он наклоняется к моему лицу. От него несёт кислым элем и навозом.

– Ничего, ничего, клянусь!

Он снимает колпак и мнёт его в руках, я вижу, что ногти у него тоже чёрные от грязи.

– Хозяйка дома недавно скончалась, да упокоит Господь её душу, – говорит он, уже не так зло.

Он одного со мной роста, но его напряжённость, неуравновешенное поведение и отвратительный запах заставляют меня сделать шаг назад. Я пытаюсь очистить сознание, чтобы понять, нет ли поблизости духа леди Стэнтон, но в голове у меня упорно вертятся мысли, что моя ложь всё разрастается, а провинциальный акцент становится заметнее.

– Это очень прискорбно, сэр. Я обхожу все большие дома, сэр: понимаете, мне нужна работа. Мой папенька лишился места, и маменька говорит, что я должна найти заработок, или меня вышвырнут из дома. Она сказала мне зайти во все большие дома и спросить, вежливо, но не слишком настойчиво, не возьмёт ли кто-нибудь меня в услужение.

Старик втягивает щёки и разглядывает меня.

– Что ж, – говорит он, поразмыслив, – может, вакансия и будет. В конце концов им придётся нанять новую прислугу.