– Если ваша госпожа умерла, – невинно интересуюсь я, – то этот дом… продаётся?
Мой вопрос снова приводит старика в ярость:
– А это не твоё дело, наглая побирушка!
Но, как и в прошлый раз, вспышка быстро проходит.
– Ты местная? – спрашивает он.
– Я живу по другую сторону реки.
– Что ж, – он заметно расслабляется, – смею сказать, рано или поздно здесь появится новый хозяин или хозяйка, но когда это будет, я не знаю. Когда всё уляжется, тогда и поглядим. – Вдруг он сморщивается, и, к моему ужасу, по его уродливому лицу в три ручья текут слёзы.
– Я… мне очень жаль. Я не хотела вас расстроить.
Старик вытаскивает из кармана посеревший платок и сморкается:
– Простите, мисс. Бурные чувства не в моих привычках, но леди Стэнтон… это был сущий брильянт. Я служил у неё больше сорока лет, да и почти все остальные тоже. Мы были как одна семья. – Он снова сморкается и промокает слезящиеся глаза, едва различимые под нечистыми складками кожи. – Я садовник, из прислуги только я один остался. Я присматриваю за домом и запираю двери. Я не хочу больше неприятностей. Не стоит оно того.
– Неприятностей? – Если он меня и услышал, то не подал виду. – Сады прекрасны, – проникновенно продолжаю я. – Здесь должна работать целая армия садовников, а не вы один.
От этих слов он расцветает, как роза:
– Нет, мисс, тут только я. Только я и остался.
– А где все остальные?
– Ушли, – он почти шепчет, словно разговаривает сам с собой. – Леди Стэнтон говорила, что мы все будем пристроены, но им надо кормить семьи, да люди и не хотят здесь оставаться после…
У меня кровь холодеет в жилах:
– После?..
Он пристально смотрит на меня.
– Так, ты, хватит болтать, – резко говорит он. – Давай проваливай, дай мне запереть дверь.
– Можно я снова приду? – спрашиваю я. – Может быть… после похорон?
– Похороны были вчера, их почему-то перенесли, – он стискивает зубы. – Те, кто любил её, даже не смогли как подобает попрощаться. Закрытая служба, и хоронили в семейном склепе.
– Мне очень жаль, – говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти. Но тут что-то притягивает мой взгляд – слабое сияние в дальнем углу коридора. Может, уголёк в гигантском камине?
Нет. Это она. Её голос тонок и слаб, но это она.
Я должна остаться в доме. Но старик уже теснит меня к выходу, и не успеваю я оглянуться, как мы уже стоим на крыльце, и он возится с замком.
– Простите, сэр, но можно я воспользуюсь удобствами, пожалуйста? Перед дорогой домой.
Старик выпрямляется и смотрит на меня. Его голова находится на одном уровне с горгульей на двери, и сходство меня нервирует.
– Ты говоришь слишком грамотно для человека, который хочет работать прислугой, – насупившись, говорит он.
– Я… кхм…
Внезапно слышится хлопанье юбок и взволнованные голоса:
– О! Наш герой! Слава небесам, мы вас застали… У нас душа ушла в пятки, но теперь мы спасены!.. Идёмте с нами! – Сесилия и Оти тараторят, задыхаясь, и хватают сварливого садовника за обе руки.
– А? Что происходит? – в изумлении спрашивает он. Он не успел запереть дверь, и я проскальзываю в дом.
– Эй! – орёт старик. – Ты что творишь?!
– Я сейчас же вернусь, обещаю!
– Но…
– Не беспокойтесь о ней, душенька, – Оти поднимает свою чёрную вуаль. – Не сейчас, когда… э-э-э… в люпинах рыщет кто-то посторонний!
– Да, именно! Посторонний! Он нас так напугал! – поддакивает Сесилия.
– Но её нельзя пускать в дом одну… и что вы двое делали в моих люпинах?!
– О боже, разве можно задавать даме такие бестактные вопросы! – щебечет Сесилия, увлекая старика в сад, подальше от дома. Оглянувшись через плечо, она произносит:
– Иди!
Я захожу в коридор, просторный и обшитый широкими досками шоколадного цвета. Её дух здесь, но едва теплится.
– Леди Стэнтон? – неуверенно спрашиваю я. – Можно с вами поговорить?
Её голос тонок, словно утренний туман, и с каждым словом он всё сильнее истаивает. Я едва разбираю слова. Искорка света сияет всё ярче и ярче, пока её сияние во мраке не становится настолько пронзительным, что я вынуждена отвести глаза.
– Это несправедливо! Это не его! Верни его! Пожалуйста, помоги мне! Верни его! Это не его!
И она исчезла.
Кажется, что мне в карманы положили булыжники. Я не могу сдвинуться с места, надежда вытекает из меня, точно вода из дырявой кастрюли. Я не могу пошевелиться – да и куда мне идти, даже если бы могла? Я столько надежд возлагала на этот разговор, я так надеялась, что леди Стэнтон поможет мне спасти Салли!
Моя последняя надежда – это Салли.
Голоса девушек снаружи резко выводят меня из оцепенения, и я отступаю к двери, потирая глаза, чтобы вернулось зрение. На столике в прихожей я замечаю несколько нераспечатанных писем и на одном конверте узнаю собственный почерк. Моё письмо Салли. Нераспечатанное.
На обратном пути мы все молчим. По нашем возвращении мистер Блетчли с хмурым видом объявляет мне, что мою просьбу навестить Салли отклонили, и теперь от надежды не остаётся ничего.
