Шепчущая полностью

Последние два дня я провела в, мягко говоря, пасмурном настроении. Я снова и снова прокручиваю в голове слова леди Стэнтон – «Верни его! Это не его!» – в надежде, что молния озарения поразит меня и я пойму, что она имела в виду. Но я в растерянности! Я не знаю ни что делать, ни к кому теперь обращаться.

Я вновь попросила предателя Блетчли: не может ли он воспользоваться своими связями и поговорить насчёт Салли с начальником тюрьмы? Но нет, он не станет этого делать, потому что «это привлечёт к Салону ненужное внимание». В отчаянии я набросилась на него, а потом с такой силой хлопнула дверью, что, заглянув в неё секундой позже, увидела его всё ещё сидящего с открытым ртом. И к моему величайшему удивлению и радости, буквально через час – одному Богу известно, как я ухитрилась убедить его так быстро, – мистер Блетчли предоставил мне свою карету.

– Я пообещал твоей матери, что уберегу тебя от неприятностей, Маргарет, поэтому никаких отклонений от маршрута, – предупредил он. – В остальном не торопись, я не ограничиваю тебя во времени.

Я сказала мистеру Блетчли, что мне станет легче, если я повидаюсь с кем-нибудь из близких – и вот теперь я сижу на аккуратном чёрном диванчике в приёмной похоронной конторы в центре бристольского Старого рынка. Тут повсюду гробы. С десяток выставлено вдоль стен: обитые шёлком и отполированные, с блестящими латунными ручками и тщательно подобранным декором – точно деревянные солдатики в парадных мундирах. Над каждым гробом вздымается высоченный пучок чёрных страусиных перьев, а в одном углу по стойке смирно стоит батальон надгробий. Несмотря на обстановку, мне здесь нравится; по крайней мере, сейчас я в помещении и передо мной – чашка горячего сладкого чая.

Город буквально сводит меня с ума: настолько он тесный; мне как сельскому жителю было бы трудно даже вообразить нечто подобное, не будь у меня примера перед глазами. Здания повсюду, на каждом углу, самые разные: чёрно-белые, деревянно-кирпичные дома времён Тюдоров гнездятся среди классических особняков кремового цвета или современных, из красного кирпича; а там, где нет зданий, обязательно будет трамвай, клумба, скамейка, питьевой фонтанчик или памятник. Кучер показал мне новинку: статую какого-то напыщенного мужчины в завитом парике и бриджах. Даже дельфины, окружающие его с двух сторон, словно косят глазом куда-то в сторону – и разве можно их винить, когда им целую вечность придётся провести в такой компании! Может быть, когда-нибудь они всё-таки обретут свободу.

Ещё в городе полным-полно ду́хов, они то и дело попадаются мне на запруженных улицах. Сначала я вижу одного, потом глаза привыкают к новой обстановке, и я вижу ещё одного, и ещё одного. Мужчина в цилиндре с ножом в спине; женщина толкает перед собой коляску, облепленную водорослями, вода ручьями льётся с неё; трое маленьких детей с лицами, изрытыми оспой, и тысячи других, без явных признаков того, как они встретили свою кончину. Почему одни застревают в моменте смерти, а другие нет, я не имею ни малейшего понятия. Вокруг этих нет характерного яркого свечения, в отличие от тех, кого я вижу во время горения. По правде говоря, я могла бы легко их не заметить из окошка экипажа, если бы все они медленно не поворачивали голову и не провожали меня взглядом. Неужели так было всегда? Бессчётные мёртвые глаза, следящие за мной?

Я гоню эти мысли прочь, прихожу в себя и дую на дымящуюся чашку. Напротив меня сидит Амброуз, который в отсутствие служащего присматривает за конторой.

– Сегодня ни одного, Пегги. Ты… что-то чувствуешь? – спрашивает он, роясь в каталогах с похоронной атрибутикой, веером разложенных на столе между нами. Я прислушиваюсь. Ничего. Здесь нет ни души. Я качаю головой, и плечи Амброуза опадают на добрые несколько дюймов. Больше никакого притворства: он знает, кто я – и всегда знал, но теперь я не отрицаю этого. – Терпеть не могу приходить сюда, – доверительно сообщает он, – даже когда клерк здесь. – Его пробирает дрожь. – Но я не собираюсь признаваться в этом и рисковать обучением. Папа тогда с ума сойдёт. Я никогда не видел, чтобы он гордился мной, пока Джед… – он краснеет, – пока мистер Блетчли не нашёл меня.

– В каком смысле «не нашёл» тебя?

– Он сказал, что слышал от общих друзей, что я прекрасно впишусь в его заведение. Кто эти общие друзья, ни я, ни отец представить себе не можем, но это не важно, – он улыбается. – Может, со временем я научусь любить это место.

– Ох, Амброуз, я не собираюсь сочувствовать тебе или твоей внезапно сложившейся карьере. Если тебе не нравится место – уходи. Сомневаюсь, что ты окажешься на улице: твой отец богатый человек, вряд ли он позволит тебе голодать.

– Я в этом не так уверен. Иногда мне кажется, что отец сожалеет о своём благородном порыве, ну или минимум о том, что не выбрал другого сироту. Сейчас он наверняка понимает, что у меня мало шансов сохранить честь семьи, – скорбно замечает Амброуз.