«Останься, – хотела я сказать ему. – Останься со мной. Пусть это погубит нас обоих. Пусть на весь мой город падет проклятие. Останься, останься, останься».
Но я отстранилась от него и направилась к своей сумке, валявшейся у подножия кровати. Роза внутри ее немного помялась, лепестки с одного бока сплющились. Я была должна ему два цветка. При мне в тот день была только эта роза, уродливая, помятая, искривленная, но все еще – всегда – живая.
Я ненавидела эти розы. Я так ненавидела их.
Вейл потянулся ко мне, но я лишь вложила розу ему в руку.
Мои глаза встретились с его, янтарными.
«Останься», – умоляло мое сердце.
– Иди, – произнесла я. – Я ухожу, и ты тоже должен уйти.
Вейл знал меня лучше, чем Фэрроу. Лучше, чем Мина.
К его чести, он не просил меня остаться.
Если бог оказывается рядом, это чувствуется в воздухе: он ломается и дрожит, замирает в твоем дыхании, трескается на твоей коже.
Все было точно так же, как и много лет назад.
Я ехала с той скоростью, какую мог развить мой бедный, измученный конь. В Адкову я прибыла перед самым закатом. Остановившись возле своего дома, я буквально спрыгнула с коня, распахнула входную дверь и принялась отчаянно звать Мину.
Я проверила свой кабинет, ее спальню, кухню. Дом был пуст.
Хотелось бы верить, что она просто отправилась в город, но волосы на моих руках встали дыбом. Должно быть, я в глубине души знала, что́ увижу, когда открою заднюю дверь, выходящую в поля.
Дверь открылась. На мгновение я вновь сделалась ребенком, стоящим в этом же дверном проеме и наблюдающим за отцом. Помню, как он упал на колени посреди этой бесплодной земли; помню то же самое чувство благоговейного ужаса.
Там и была Мина: на том же самом месте, спиной ко мне, окруженная кустами дикой розы.
Воздух был напоен неподвижностью. Тишиной.
Она стояла прямо – впервые за несколько месяцев. Костяная пыль не стала оседать с нее.
– Мина! – позвала я дрогнувшим голосом, приближаясь к ней робкими шагами.
Мина не повернулась – так и стояла, задрав голову.
Над нами кружились, кружились облака.
И там, в их сердцевине, был Витарус.
Витарус был великолепен.
Все боги прекрасны, о чем смертные догадываются. Но когда люди говорят, мол, боги прекрасны, вам представляется человеческая красота, в крайнем случае – нестареющая и совершенная, как у вампиров.
Нет. С богами все совершенно иначе.
Красота Витаруса была сравнима с великолепием горного хребта или грозы, с прелестью солнца, отражающегося от холмов на горизонте, с видом жестокой летней бури, которая лишает вас половины стада, с трагической красотой оленя, чье тело гниет, готовое вернуться в землю.
Витарус казался таким же прекрасным, как смерть за мгновение до ее прихода.
Высокий, зловещий, он спустился к земле, не касаясь ее, зависнув над колосками редких трав. Цвет его глаз и волос менялся – ближе то к солнечному свету, то к золоту пшеничной нивы, – а кожа отливала бронзой. На нем были свободные шелковые штаны и длинный халат без рукавов, который переливался зеленым и золотым; халат был расстегнут, обнажая худой торс, украшенный изображениями цветов и листьев. Руки до локтя были темнее, чем все остальное тело, – я никогда не могла понять, почему они выглядели по-другому, и сейчас бы тоже не догадалась, полностью отдавшись во власть всепоглощающего страха.
Бога окружал мерцающий белый туман. Водяной пар, поняла я, когда он приблизился и влага пристала к моей коже. Трава под его ногами зашелестела, позеленела, а затем увяла.
Его появление на миг парализовало меня.
Но затем его взгляд, способный разрушить весь мир, равнодушный и жестокий, упал на сестру. Мина съежилась, как загнанный волком олененок, и это зрелище пробудило во мне яростный защитный инстинкт.
Я даже не помнила, как выбежала на поле.
– Иди, – вырвалось у меня, когда я оттолкнула Мину и рухнула на колени перед Витарусом. – Иди, Мина.
Я не оглядывалась, не знала, послушала ли она меня – в конце концов, куда ей бежать?
Мне и самой не спастись, даже если бы я хотела. Глаза Витаруса встретились с моими. Божественные очи отражали миллионы оттенков неба и земли, все – цвета сияющего солнца и вязкой грязи.
– Она ни при чем, – сказала я. – Она невиновна. Она ничем не оскорбила тебя.
Его взгляд был таким завораживающим, что я вспомнила про поклон лишь спустя бесконечно долгое время. Я опустила голову, но крепкая хватка бога заставила меня вновь поднять ее.
Прикосновение кожи Витаруса исторгло у меня вздох.
Меня охватило головокружение, захлестнула волна дрожи и слабости. Дыхание смерти на моей коже: слишком знакомое ощущение, которое я давно не испытывала так явственно. Мой взгляд упал на потемневшее предплечье Витаруса, и вид его рук, природа которых была неясна еще минуту назад, поразил меня. Одна рука, вся в пурпурных пятнах, разлагалась и кишела насекомыми. Другая была темного, насыщенного цвета почвы, корни обвивали мускулистые предплечья, словно вены, а на кончиках пальцев зеленела листва.
Разложение и изобилие. Чума и жизнь.
Он крепко держал мой подбородок, не позволяя мне отвести взгляд.
