– И все-таки она распахнула оконную створку и шагнула прямо на подоконник. Мягко соскользнула на пол и на цыпочках прокралась мимо меня к столу. Светила луна, и я видел ее, вот как вас. Я лежал на диване и делал вид, что сплю. Незнакомка открыла тумбу стола и, вынув пачку бумаг, стала что-то искать. Должно быть, нашла, потому что сунула бумаги на место, пробежала к окну и исчезла в ночи.
– Бред какой-то! – фыркнул ротмистр, но следователь Чурилин его остановил.
– Прошу вас, ротмистр, вы мешаете. Савва Иванович, – обратился он к Мамонтову, – помнится, вы в заточении рисовали по памяти портреты друзей…
– Да, занимал себя, было дело, – кивнул собеседник.
– А не могли бы исполнить потрет ночной гостьи?
– Отчего же нет? Полагаю, что вполне неплохо справлюсь с этой задачей.
Из лежащей на столе пачки бумаги Мамонтов взял чистый лист, вынул из прибора остро отточенный карандаш и, разложив локти на столе, принялся работать.
– Вот я взялся за карандаш, и отчего-то мне вспомнился Мишенька Врубель, – размышляя вслух, проговорил хозяин кабинета. – В последние дни своей жизни он только и делал, что рисовал карандашные наброски. Рисовал буквально все – свою неприбранную кровать, доктора Усольцева. Зарисовывал вид из своего больничного окна. Как будто только через карандаш и бумагу и ощущал связь с реальностью.
– Михаил Александрович прожил трудную жизнь, – согласился фон Бекк. – Я преклоняюсь перед его искусством. Мало кто сможет всю жизнь писать Демона.
Мамонтов поднял голову от работы и печально усмехнулся:
– Вы знаете, Герман Леонидович, я думаю, его душа была Тамарой. Душа Мишеньки, как и Тамара, сперва прониклась Демоном, а затем разуверилась в своем кумире, но Демон этого не простил.
– Кому? Тамаре или Врубелю? – подал голос ротмистр.
– Ни ей, ни ему. Всю свою жизнь Миша писал Демона, а в самом конце написал шестикрылого серафима, но серафим у него получился совсем не ангельский. Вы видели его глаза? Это глаза смерти. Серафим Врубеля – оружие, вершащее волю господню. Не отпустил Врубеля Демон, выглянул сквозь льдинки глаз его серафима. А ведь Михаил Александрович начал работать над своим шестикрылым еще в одна тысяча восемьсот девяносто четвертом году.
– Вы так точно запомнили дату?
– Такое не забывается. Была у меня в гостях одна эксцентричная особа, может быть, помните? Писала в «Шершне ля фам» под именем Саши Ромейко.
– Саша Ромейко? Не помню.
