– Между прочим, антрепренер Саламонский – хороший знакомый моего папы, – прогуливаясь по фойе, тараторила Конкордия. – Что? Вы не знали? Ну да, мой папа Осип Герц был знаменитым конферансье и имел большой успех у нас в Одессе. И начинал как раз в цирке Альберта Саламонского. Разбогатев на гастрольных поездках, Саламонский приехал в Москву и выстроил вот этот самый превосходный каменный цирк. И, говоря про лошадей, я не преувеличивала. Их у Альберта Вильгельмовича так много, что они жуют все, что им попадется. Сейчас начнется представление – сами увидите.
Сидя в ложе, Герман рассматривал арену сквозь окошко видоискателя и не переставал снимать и удивляться. Саламонский и в самом деле вывел на арену табун лошадей в шестнадцать голов. Номер проходил в стремительном темпе. Животные вальсировали и делали сложные перестроения. А по команде «оф!» жеребцы одновременно вдруг взвились на дыбы. Затем было магическое представление Малевского – фокусник демонстрировал фонтаны. Вода образовывала фигуры, принимала различную окраску. Затем вышла мисс Паула, «водяная королева». Ее погрузили в аквариум, и несколько минут циркачка провела в компании крокодила и двух змей. Укротительница Маргарита исполняла среди львов танец «серпантин». Зал рукоплескал группе велосипедистов Наузет – всем шестерым, выделывающим на своих трехколесных машинах невероятные трюки.
Затем был антракт, и владелец кинофабрики, убрав киноаппарат в кофр, повел свою даму в буфет. К стойке тянулась изрядная очередь, из головы которой доносился сердитый голос ротмистра Шалевича.
– И это вы называете пивом? – свирепо рычал сыскной агент.
– Превосходное пиво-с, только этим утром доставленное из чешских пивоварен-с!
– Не брешите! Это кобылья моча! Неспроста у вас так много лошадей! Боюсь представить, что вы лепите из конского навоза! А вот я вас сейчас проучу…
И ротмистр сгреб буфетчика за грудки и сунул под нос волосатый кулак. Толпа все прибывала, люди волновались, но в конфликт с сердитым ротмистром никто не вступал.
Фон Бекк усадил Конкордию за свободный столик, вручил на хранение аппарат, пробрался к ротмистру и тронул за плечо.
– Болеслав Артурович, можно вас на минуту?
– Что такое? – огрызнулся тот. И, резко обернувшись, сразу же оттаял: – А-а, это вы, Герман Леонидович! Не поверите, какую отраву здесь выдают за пиво!
От Шалевича разило сивухой, и фон Бекк, не замечавший за коллегой пристрастия к выпивке, изумленно протянул:
– Да вы нарезались, будто сапожник!
