И уже после этого осмелились подать голос притихшие было младшие духи. Кукушка стала отсчитывать новорожденному года, утка взволнованно закрякала, приветствуя новую жизнь, белка принялась прыгать и цокать, и через дымовое отверстие в самом центре юрты, обдавая собравшихся волной холодного воздуха, влетел шаман. Вернувшись из загадочных далеких странствий, он тут же принялся выпроваживать духов, снова заиграв на варгане. Стальная завораживающая мелодия лилась из всех уголков юрты одновременно, и слушатели затихли. Вспыхнувший огонь осветил погруженных в сон обитателей стойбища. Только Илька не спал. Он стряхнул с себя оцепенение, поднялся с подстилки и бодро проговорил, подходя к совершенно обессиленному шаману:
– Ну, Кагот, теперь-то Старик пошлет тебе сына.
– Пошлет, но только когда принесу ему жертвенные потроха Духа-Волка, оберегающего врагов рода нашего, наславшего мор на оленьих самок.
– Когда идти против Волка думаешь?
– Сегодня ночью пойду. Битва будет великая, живым могу не вернуться, – чуть слышно прошептал Кагот, в изнеможении растянувшись на шкурах.
Что и говорить, камлание – спектакль, требующий от исполнителя недюжинной силы. Порою кажется, будто шаман обезумел, а порой – что издыхает, точно дикий раненый зверь, корчась перед погасшим очагом в страшных мучениях. Иногда Кагот думал, что лучше бы и правда забрали его духи, чтобы прекратить эту тяжелую беспросветную жизнь. Шаман вставших неподалеку от них вогулов[5] наслал порчу, и неудачи стали сыпаться одна за другой на оленных людей. А он, как кам своего рода, был за это в ответе. Это он, Кагот, неверно предсказал погоду, не предотвратил падеж оленьих самок из-за неурожая свежих побегов, и из-за него, Кагота, не народились молодые олени. Его народ стал голодать. Умирали от истощения маленькие дети, от отчаяния заболевали их матери и матери матерей. Дождавшись, когда зимний лед сковал воду, оленные люди покинули оскудевшие пастбища и двинулись туда, где никого нет.
