Вот сука! Бригадир химучастка – Булгаков Олег. Булка. Охуел он что
ли, так в дверь ломиться. Совсем совесть потеряли!
- Тебя блять стучаться по-человечески не учили?
- "Стучаться?" Ты ещё мамиными пирожками срал, когда я малолет-
ку топтал, ты мне нахуй не чеши тут за "стучаться", девушка! Дяде
как звонить знаешь?
- Знаю.
-Давай, ебашь наскореньку, в третьей печи химучастка лишняя, не
учтённая тележка с галошами стоит. Поставил её туда сам мастер
химучастка. Думаю с подачи директора промзоны Мамута. Хотя про
директора не говори. Нахуй. Оснований нет. Короче! Варка кончит-
ся через сорок минут. Раньше печь нельзя открывать по технологии.
Если Дядя не хочет, чтобы галоши уплыли, будет здесь через полча-
са. Звони, звони, хули ты вытаращился на меня?
Я сообщаю Худому полученную информацию. Как и в первый раз –
ноль эмоций. Спасибо и гудки. Зато Булгаков прямо изогнулся весь
чтоб послушать, что скажет же Дядя.
- Булка, а этот мастер – он же мент, так? Мы мента сейчас вбагрили?
- Мент. Лойтенант. Шустрый пидор. А мы таких шустряков вертим
на пенисе.
- А что же нам теперь можно и ментов сдавать?
- А кого ещё нахуй сдавать, Клава? Мелких барыг-педерастов? Хит-
ровыебанных нарядчиков? А? Только крупную рыбу, студент очка-
стый! А ты сам-то чего так повёлся, когда я пришёл?
Теперь Булгаков решил мной заняться.
-Хули ты тут мутил? Булгаков резко заглядывает под мой стол и
проводит по полу рукой. К его немытой ладони пристаёт пара ана-
шевых кропалей.
- Иии, сука, сам на сам здесь упаливаешься? Давай отсыпай мне
нахуй! Крыса кабинетная! И не пизди, что мало, ты сука с
Мутановым вась-вась, я знаю. Я всё знаю!
- Хуй с тобой, Булка, давай накуримся в двоих.
- Угу. И ещё с собой мне дашь! На вечер. Дядя сказал у тебя дохуя!
- Куда палить пойдем? На крышу может быть?
- Здеся курнемся, ща посмотришь, мусорам совсем не до нас станет.
Открыв по-шире окно Суюныча мы выкуриваем жирную, олимпий-
скую трубку. Я очень боюсь, что у меня развяжется язык, и я выло-
жу козлу Булгакову что-нибудь лишнее о себе. Поэтому стараюсь за-
бросать вопросами его самого.
Детская комната милиции. Специнтернат. Зона-малолетка. Раскрут-
ка. Еще раскрутка. Общий режим. Запалы. Раскрутка. Усиленный
режим. Впереди еще минимум пятёрка.
Вот и вся его биография. Жизни, кроме как в «системе МВД», не ви-
дел совсем. За то в системе как рыба в воде. Сдаёт ментов ментам!
А я рассказываю ему про волю. Про инофирмы и лекции в институ-
те, про бесшабашных инязовских девчонок и писателя Михаила Бул-
гакова. Олежка польщён тем, что его фамилия так знаменита. Кто
бы мог подумать! Просит найти по возможности книги Мастера.
Когда с него слетает весь шансонно-люмпенский налет, видно, что он
чем-то смахивает на меня своим распиздяйством, только ему не по-
везло родиться в семье профессора. Отца своего не видел не разу,
папа-невидимка, по его собственному выражению.
Я поднимаю купчик. Купчик это крепкий чай, но далеко не чи-
фир. Чифир это из разряда экспрессо. А купчик это приятно креп-
кий чай, от которого не тянет блевануть. Мы обмываем встречу и
удачу операции на химучастке.
Объявляют съём.
Когда мы выходим с Булкой из штаба, нам на встречу попадает уж
очень взъерошенный мастер химучастка.
- Как настроение, Бургут-ака?
Булгаков не скрывает торжества, Яхшимисиз, мастер-ака? Здоровья
из калай?
В отдалении за мастером величаво следует по-дзержински подтяну-
тая ледащая фигура Дяди.
5
Глава
Новый год
Завидую художникам. И не только за умение рисовать. У них есть
привилегия дать имя готовой картине. В моей голове беспокойным
роем носятся названия тысяч картин. Остаётся малое - нарисовать в-
сё это на холсте.
Бывают такие редкие счастливые моменты, когда во мраке тюрем-
ной камеры, сквозь храп соседей, смрад давно немытой плоти и
подвальной сырости, вдруг ярким лучом чистого света и радости
ворвётся отрывок из Гершвина, медузой проплывёт пятно картины
Сальвадора Дали или хрустально циничная мысль Оскара Уайльда.
Придёт откуда-то извне и осветит сознание неземными разводами
северного сияния. Приходит тихая радость, и тогда ясно понимаешь,
что свобода это не то, что можно заградить от тебя решётками, ко-
лючей проволокой и лаем собак. Они могут замуровать в подвале
этот мешок с костями, называемый моим телом, но им не дано вла-
сти, даже самому абсолютному диктатору, посадить на цепь мою
душу.
Это такая затёртая банальность, но что же тут сделаешь, если каж-
дое слово в ней - правда?
Не надо ничего бояться, друзья. Нет на этом свете ничего такого,
чтобы мы не смогли бы пережить. Тем более, мы единственный в
мире народ с пословицами типа: "От сумы, да от тюрьмы… "
В камере городского управления милиции, сокращённо ГУМ, где нас
держат втроём, вечный полумрак.
Вдобавок к этому у меня забрали очки (этот ужас вам сможет опи-
сать любой очкарик) и интерьер приобрёл мягкие серо-размытые
очертания.
Лампочка под самым потолком в глубокой нише в стене. Ниша за-
крыта пыльной, покрытой мёртвый паутиной решёткой. Лампочка
тускло светит двадцать четыре часа в сутки. Если вы в детстве игра-
ли по подвалам в казаков-разбойников, подвал ГУМа представить
