Она чуть улыбается. Догадайся, мол, сама. И я начинаю догадываться – и догадываюсь до того, что вижу, как мы идём с ней по жизни, как эти две длиннющие тени, и дача уже позади, и много ещё чего позади, а мы идём и идём, будто и впрямь в будущее можно вот так запросто притопать.
Улица заканчивается пустырём, и мы поворачиваем и возвращаемся на дачу.
Вокруг дачи уже совсем темно. И море внизу тоже тёмное.
Тётя Ганна всё ещё сидит на ступеньках.
– Даже не верится, что это наше последнее школьное лето, – вздыхаю, присаживаясь возле неё.
– Ну какое там последнее! Скажешь тоже! – откликается тётя Ганна, закуривая очередную папиросу. – Вот у нас было действительно последнее, когда война началась. Потом уж не до лета было все годы.
Мы с Риткой только переглядываемся. Досталось же людям такое! Война для нас – это что-то из фильмов. Мы не из военного и даже не из послевоенного времени, как Риткина старшая сестра. Наше время – время пляжей, качелей и каруселей, время мороженого и детских сказок, время яркого праздничного города, живописных прилавков на Привозе и анекдотов.
– Даже не представляю, как люди со школьной скамьи воевать шли, – говорю.
– Никто не представлял. А вот пошли. Кто со школьной скамьи, кто с университетской. По-разному было. Да.
– Мама, расскажи про чёрную женщину, – просит Ритка, усаживаясь на ступеньку рядом.
– Какую ещё чёрную женщину? – спрашиваю, взглянув на тётю Ганну. Вроде бы фронтовичка тётя Ганна страшилками не славилась.
– Мам, ну расскажи, ну! – дёргает её за рукав Ритка.
– Не нукай. Разнукалась. – Тётя Ганна тушит окурок в баночке с водой.
– Расскажите. Интересно же, – присоединяюсь к Риткиной просьбе, видя, что тётя Ганна склоняется на уговоры. – Это о привидении, что ли?
– Можно и так сказать, конечно. – тётя Ганна задирает голову и смотрит на звёзды. – Небо очистилось. В привидения я не верю, но объяснить некоторые вещи до сих пор не могу. Вообще на войне много всяких странных случаев было, и не только со мной. В тридцать седьмом году отца моего, Риточкиного деда, посадили, а мама оставила нас с братом у сестры и отправилась к мужу на Север на вольное поселение, чтоб рядом быть. Нас, как прослышали об этом власти, тут же в детдом упекли. Меня в один, брата – в другой. Тяжело нам было. Сначала с родителями расстались, потом друг с другом. Да. Со временем мама всё же сумела забрать нас к себе, у неё уже работа была, комната, так что предъявила справку и заполучила нас обратно. И жили мы в поселке рядом с лагерем до самой войны. А как война началась, я сразу же на фронт и попросилась. Радисткой. Мама волосы на себе рвала, умоляла. Но разве меня остановишь? Я, как танк, выберу направление и напролом. Да. Но провоевала я совсем недолго, до сорок второго. Как-то во время боя связь повредило, и я поползла, чтобы наладить её. Провода нужно было соединить.
Доползла под разрывы снарядов, во рту зубами зажала то, что для соединения проводов требовалась. Подползла, всё соединила, и тут в меня снаряд попадает. Прямо в живот. Глубокое полостное ранение. Ничего не помню, ни как меня с поля вытащили, ни как в госпиталь отправили. Впала в кому сразу же и пролежала в ней месяц, а то и больше. И вот что дивно – все думали, что я ничего не чувствую, а я всех сверху видела и слышала. Представляете? Вот как смотрю сейчас на это небо, звёзды вижу, так и палату свою с медперсоналом видела. При этом ещё и каждое лицо, каждую деталь. Чётко так! И кто что говорил, слышала, и как приговорили меня к скорой смерти, как не верили, что приду в себя. Никто не верил, только всё ждали, пока дыхание остановится. А оно не останавливалось. Помню, форточка там была возле моей постели. Я как насмотрюсь на них, наслушаюсь, устану, так в неё и вылетаю. Парю себе в полной синеве – тихо, благодать. Такого здесь не испытаешь. И так легко мне становилось, так хорошо, что и возвращаться не хотелось.
Но всё-таки возвращалась, и сразу тяжесть такая на грудь наваливалась. Стала я всё чаще отлетать, и потом вдруг в какой-то момент, словно что-то во мне сказало, что это я в последний раз вылетаю, и если захочу вернуться, то уже не смогу. Я помедлила и осталась. И тут же в себя пришла. Вижу над собой все знакомые мне лица, хоть раньше никого из них не встречала, и сразу по имени каждого называю. Медперсонал оторопел. Откуда, мол, ты знаешь, как кого зовут? А врач мне при выписке признался, что много таких случаев слышал от тяжелораненых.
Она с наслаждением затянулась.
– А чёрная женщина? – спросила я.
Ритка одёрнула меня:
– Подожди, не дошли ещё.
