…Летний вечер, мы бредём по дачному посёлку, фонари покачиваются, тени такие длиннющие. Каникулы, море, дачка на склоне. Одесские дачи. Сейчас многие из них просто роскошны. Не дачи, а целые виллы. А тогда… Тоже роскошны, только в рамках прежних стандартов. Иметь дачку уже было роскошью, даже съёмную. Вообще же, дачная жизнь течёт размерено, если, конечно, без наплыва друзей и родственников. На море – с моря, поспали – поплавали. Единственная дача, которая впечатлила габаритами и событийностью, это дача Ковалевского, куда меня ещё в шестом классе пригласила Тата Янова. Мы дружили с детства. Её мама была лучшим педагогом в знаменитой школе Столярского, а дочь – звездой с большим будущим, которое ей пророчили ну просто все. Я отправилась с неохотой, ожидая увидеть небольшую душноватую хибарку, и была просто потрясена, оказавшись в особняке, утопающем в зелени. Оказалось, то дача Ковалевского – это не одна дачка, а целая улица соседствующих дач и ещё район между Большим Фонтаном и Черноморкой. Тата щеголяла в белом махровом комбинезончике с Толчка, играла в бадминтон с кавалерами, которых у неё была уйма, дефилировала по пляжу в открытом купальнике непостижимой привлекательности. А я сидела на подстилке и следила за реакцией мужчин на точеную фигурку подруги.
Риткина дачка ни в какое сравнение не шла с дачей Ковалевского. Зато там было как дома. Не нужно было напрягаться по поводу внешнего вида, да и вообще не нужно было напрягаться. Весь день валялись на песке, иногда заходили в воду. Какой-то девятиклассник из Киева бренчал ластами и маской у нас над головами. Наконец уломал пойти вместе поплавать. Мы погрузились в воду, она слегка зашипела от жара наших тел, побарахтались, посмотрели, как мальчик юлил вокруг нас в своих ластах, и вышли на берег.
Только плюхнулись на подстилку и начали ловить кайф от обсыхания, как над нами нависла туча в виде головы его разъярённой мамаши.
– Девочки, сколько вам лет? – яростно выкрикнула она.
Мы синхронно открыли глаза и, ничего не понимая, выпалили в унисон:
– Шестнадцать!
Она оторопела на секунду. Но всё-таки сказала заготовленное:
– А моему мальчику только пятнадцать! Не подходите к нему!
И тут же смылась.
Мы снова закрыли глаза.
– Ты поняла, чего она примахалась? – спросила я.
– Нет, – ответила Ритка.
– И я не поняла. Возраст ей наш нужен был…
Ритка хмыкнула:
– Конечно, смотримся мы роскошно, такие наяды у них в Киеве точно на песках не валяются, но надо же в руках себя держать!
Мальчик вскоре вылез из воды, снова подошёл к нам и стал капать ластами на подстилку.
– Отойди, – сказала Ритка. – Не видишь, ты нам солнце загораживаешь.
Мальчик бросил ласты на песок и сел чуть поодаль.
– Ну, чего? – спросила Ритка, не открывая глаз.
– Ничего, просто так, – сказал мальчик.
– Сиди, ладно. Только нам не мешай.
Мальчик вздохнул и больше не мешал. Он просидел с нами, пока его мама не стала собираться домой.
– Мы ещё увидимся? – спросил он нас.
– Увидимся. Иди давай, – сказала Ритка.
– Спасибо. Хорошие вы девчонки!
Он взял свои ласты и поплёлся за мамой.
– Завтра пойдём на другое место, – сказала Ритка, когда он отошёл.
Я кивнула.
Какое-то время мы смотрели, как снижалось солнце над водой и она местами становилась бордовой.
– Пора, – сказала Ритка.
На даче уже пахло обедом. Что-то булькало в кастрюльках, разносился запах свеженарезанного зелёного лука с редиской.
– Девочки, мыться и за стол, – скомандовала тётя Ганна, Риткина мама. – Борщ уже выключаю, картошка доваривается. Пока сядем, будет готова.
Мы смываем с себя море в дворовом душе, насухо вытираемся и надеваем одежду, которая не обвалялась в песке.
Стол накрыт, жар от борща такой же, как от наших тел. Меньше всего хочется есть горячее, но, во-первых, нельзя обижать тётю Ганну, а во-вторых, после моря аппетит зверский.
– Я вам сейчас холодной сметаны положу, она борщ остудит, – словно читает наши мысли тётя Ганна.
Она достаёт из холодильника стеклянную банку с базарной сметаной. Банка тотчас туманится от испарений, исходящих из кастрюли. Так и хочется приложить к ней щеку или лоб.
Тётя Гана берёт большую ложку и накладывает нам в тарелки сметану поверх борща. Борщ аж вздрагивает от соприкосновения с холодом.
– Как же вкусно! – говорю я, зачерпнув ярко-красную гущу с белоснежным сметанным облаком поверх.
Ритка улыбается с прищуром:
– У мамы всегда вкусные борщи.
А тётя Ганна тем временем нарезает чёрный хлеб с чесноком и посыпает солью:
– Ешьте, ешьте.
После такого уже и картошка не полезет.
– Мам, давай картошку назавтра, а то мы сейчас лопнем, – говорит Ритка.
– Назавтра так назавтра, – соглашается тётя Ганна. – Днём поедите.
Мы встаём из-за стола.
– Пройдёмся немного? – спрашивает у меня Ритка.
Я киваю.
– Идите, идите, я тут посижу на ступеньках, – отвечает тётя Ганна, доставая папиросу. Курить папиросы – это её фронтовая привычка, хоть врач давно уже велел ей переходить на сигареты с фильтром.
Мы идём по улице, фонари слегка покачиваются, как шлюпки на волнах.
– О чём ты думаешь? – спрашиваю Ритку.
