Шли с камнем на сердце. Цветы были шикарны, но в них крылся траурный смысл, которым мы их наделили, не сговариваясь. И предназначены они были вовсе не для любимой учительницы – оттого что Грета была под секирой, отношение к ней не изменилось.
Грета жила в пятиэтажке неподалёку. Мы поднялись на третий этаж и позвонили в дверь.
– Входите, входите, дверь не заперта, – послышалось из комнат.
Часть из нас осталась на лестничной клетке, а оставшиеся гуськом прошли через малюсенькую прихожую в гостиную.
Гостиная напоминала коробку, заполненную так, что пространства для гостей почти не оставалось. Половину её занимала разложенная софа, напротив которой стояли стол со стульями и телевизор.
– Проходите, – повторила Грета.
Мы едва разглядели её на постели. В школе она была у всех на виду, а здесь просто потерялась в простынях и подушках.
– Здравствуйте, как же я рада, что вы пришли, – сказала Грета совсем домашним, новым для нас тоном.
Всю дорогу к ней мы пытались понять, как же показать ей наш последний урок, предназначенный вовсе не для её глаз. Для неё бы мы сделали что-то формальное, типа того, что сделал «А» класс, или что-то на немецком, а если и на русском, то уж точно не о любви. Грета и любовь были для нас две вещи несовместные. Мы абсолютно не ожидали, что сухая немка преобразится в жену, мать и бабушку…
На стене висели портреты её семьи, и мы стали разглядывать их, пытаясь определить, кто кому приходится. Грета заметила наш интерес.
– Это мои родители, – пояснила она, указывая на крайнее фото слева. – А справа от них – родители мужа. Их расстреляли в Бабьем Яре вместе с его младшими братьями. А он был на фронте в это время. Моих расстреляли под Одессой, а меня укрыли соседи… А на столе фотографии наших детей и внуков. – Она улыбнулась.
– Расстреляли. Вот сволочи! – рубанула Феля. – И как же это вы смогли их язык учить после всего?
– После всего и решила учить… Думала, что ещё сумею пригодиться родине и отомстить…
– Тяжело, наверное, такое на сердце держать, – вздохнула Ольха.
– Поначалу невыносимо было, это правда.
– А потом? – спросила Ритка.
– А потом… Потом любовь, девочки. Она раны залечивает. Мы с Исааком Аркадьевичем как встретились, так до сих пор неразлучны, – сказала она как-то даже застенчиво.
Это всё, что требовалось. Слова Греты подействовали как катализатор, и мы взлетели на этой волне, проведя урок на одном дыхании. Это был совершенно другой урок – урок, в котором любовь побеждала войну, потери и смерть. В котором из романтического чувства она вырастала в самое главное жизненное начало, в средоточие веры и оплот надежд.
Участники менялись местами с теми, кто ожидал своей очереди на лестничной клетке, и это превращало движение в бесконечный конвейер, направленный к вершине – монологу Джульетты.
В окружении портретов убитых родственников Греты «Что в имени?» неожиданно прозвучало как прозрение человека перед стихией бесчеловечности, породившей Бабий Яр и другие ужасы войны с её расправами над теми, чьё имя вносилось в чёрный список. Монолог стал той нотой, на которой разговор устремлялся в сферу наивысшей гуманности.
– Спасибо, – после продолжительной паузы сказала Грета. – Спасибо.
– И вам спасибо, – заговорили мы наперебой. – Простите нас, простите. Мы не хотели. Мы не думали, что…
Грета подняла руку:
– Подождите. Я должна вам сказать. Я должна вам сказать. Вы вступились за учительницу, которую любили. Правильно, наверно, вступились. Я действовала с точки зрения учебного процесса. Вы действовали с точки зрения любви. Вы не предали её. Не забыли. Не выбросили из сердца. Оставайтесь такими. Не предавайте тех, кого любите…
Мальчишки внесли букет роз, который вдвое увеличился в миниатюрном пространстве гостиной.
Грета всплеснула руками:
– Красота какая. А у меня даже вазы такой нет. Ребята, там в кухне высокая кастрюля на полке. Налейте воды и поставьте цветы.
Когда всё было готово, мы поставили цветы в кастрюле на стол перед Гретой.
– Поправляйтесь, – пожелали мы ей нестройным хором.
– Вы ведь поправитесь, правда? – спросила Курица, у которой глаза были на мокром месте.
– Обязательно. Летом оздоровлюсь, а с осени уже буду преподавать, – заверила её Грета.
Курица издала вздох облегчения и порывисто обняла Грету, чуть ли не запрыгнув на софу.
– Курица, ты поосторожней там! Человек всё-таки после операции, – одёрнула её Ритка.
– Ничего, ничего, – сказала Грета, счастливо похлопывая Курицу по спине. – Всё будет хорошо.
Мы вышли от Греты. Светило яркое солнце. Мы и не подозревали, что так распогодилось. Квартира Греты выходила на теневую сторону, и нам казалось, что утренняя пасмурность не рассеялась. Несколько кварталов мы прошли, переваривая впечатления и жмурясь от солнца.
– Ну, что, куда теперь? – спросил Сокол, когда мы дошли до школы.
– Может, на пляж? – предложил Кучер, поглядывая на Ройтманшу.
– Вода ещё холодная, – возразила Кошелева.
– Лизок, так мы ж не купаться, – усмехнулся Зелинский. – Ни плавок, ни купальников у нас всё равно нет. Пойдём побродим по песку, море послушаем.
И мы отправились к морю.
