– Я и это продумала, Эврик. Тин-Ар скажет, что это он одолжил нам денег. Это входит в наш с ним уговор.
– Больше и говорить не о чем, – развёл руками Эврик. – Ты продумала всё, Мамуля.
– Ну, коли все согласны, начинаем немедля. Таверну выкупаем завтра. Со мной идут Эврик и Уилмот, на случай, если Зубин заартачится, и его нужно будет припугнуть.
– Сейчас, – отметил Хик, – остаётся только избавиться от нашей «птички». Когда ритуал? Ты уже сказала Лекарю, как он должен сработать?
Благодушие Мамули сразу исчезло. Она съёжилась, лицо её побелело. Соваж, наконец, отвёл взгляд от двери леди и вскочил на ноги. Рыбьи глаза его сверкнули недобрым огнём.
– Ритуал?! – вскричал он. – И что это значит – «избавиться»? И что нужно объяснять Лекарю?
– Ничего, – пролепетала Мамуля, сверля Хика испепеляющим взором.
Эврик тоже принял решение, что момент истины для леди Айн настал.
– Как-никак, Мамуль, а с «голубкой» пора решать. – сказал он, отходя от Соважа, который при его словах заметно напрягся.
– «Птичке» придётся запропасть, – согласилась просто Мамуля, избегая сыновьего взгляда. – Ей слишком много известно. Как только она уснёт, мы уложим её на алтарь Царственного, и пустим ей кровь…
– Мамуля!!! – Загробный голос Соважа вынудил всех обратить взгляды в его сторону. Соваж выжидательно уставился на мать. Его холодные глаза были навыкате.
– Да, сынок? – ответила Мамуля, кровь которой стыла в жилах от страха.
– Это. Моя. Девушка. – Проговорил Соваж медленно. – Если кто-нибудь посмеет тронуть её, будет иметь дело с моим мечом. Я её прибрал, и я буду её стеречь.
– Соваж, послушай, – попыталась возразить Мамуля. В горле у неё пересохло, и слова давались ей с трудом. – Её опасно держать даже здесь. Ей необходимо запропасть. Она – обещанная жертва…
Соваж пинком отшвырнул лавку, которая попалась ему на пути, и чудовищный меч тусклым бликом взыграл в его руке. Уилмот с Лекарем отшатнулись от Мамули, бросая в одиночестве с безумным плодом её чрева. Она вдруг вся сжалась, когда Соваж медленно направился к ней.
– Тогда тебе придётся иметь дело с моим мечом! – прошипел он угрожающе. – Хочешь, я перережу тебе глотку, старая колдунья? Если ты прикоснёшься к ней… Если хоть кто-нибудь прикоснётся, я у того кишки выпущу…
Эврик вытащил кинжал. Этот жест не ускользнул от взгляда Мамули.
– Спрячь «резало»! – Взвыла она, опасаясь, как бы Эврик не прирезал её сына сзади.
Соваж через плечо обернулся к Эврику, который с досадой отправил кинжал в ножны.
– Слышал? – прорычал он, брызжа слюной. – Леди – моя! Я буду стеречь её, и никто не посмеет прикоснуться к ней! – Он поочерёдно заглянул в глаза всем в зале со злобой и удалился на галерею, топая ногами, как капризный ребёнок.
Повисло продолжительное, тягостное молчание. Мамуля стояла белой, подобно савану. С трудом добрела она до своего каменного кресла и обессиленно плюхнулась в него. На вид она будто сразу превратилась в дряхлую старуху. Эврик и Хик переглянулись. Эврик пожал плечами и направился в свою комнату. Хик последовал его примеру. Уилмот сидел на лавке и делал вид, что заинтересовался обветшалыми манжетами своих рукавов. Лекарь налил себе полную кружку кларета.
Соваж замер на верхней ступеньке лестницы и сумрачно улыбнулся.
Висящая на двух цепях дощечка в виде щита с чёрным полем высокими, витиеватыми буквами с острыми углами гласила: «Грир-воролов».
Буквы были белыми, и краска – совсем свежей. Вошедшим во входную дверь представала роскошно обставленная комната. Всё здесь – от резного рабочего стола, глубоких кресел с высокими спинками, восточного ковра на каменном полу до изящной чернильницы и пера заявляло о благополучии заведения.
Грир, стянув ботфорты, взгромоздив обтянутые шоссами ноги на стол и развалившись в кресле, с отсутствующим видом смотрел на деревянные балки потолка. При взгляде на новоиспечённого «воролова», можно было заподозрить отсутствие в его жизни каких бы то ни было затруднений. Гриру было за тридцать лет. Своего точного возраста он не помнил. Это был привлекательный, сильный светловолосый мужчина с насмешливым взглядом голубых глаз. Твёрдый подбородок с ямочкой слегка выдавался вперёд, подчёркивая несгибаемость характера этого мужчины, поступающего таким образом, каким считал нужным, к тому же, при этом, достаточно преуспевающего.
Дверь справа вела в другую комнату. Это были владения Блодеуедды или Блоди, как чаще называл её Грир, привлекательной молодой женщины с ниспадающими волосами цвета льна, с умными зелёными глазами и фигурой, о которой Грир отзывался, как о единственной достопримечательности в его «крысоловной» конторе. Просиживая дни за столом с девственно чистым листом бумаги для записи посетителей, Блодеуедда от нечего делать перечитывала акт о предоставлении лицензии эсквайру Гриру и немилосердно зевала, посматривая время от времени в окно на двигающееся по небу солнце. Было далеко за полдень. Колокольчик сонетки, установленный у двери, неожиданно зазвонил, принудив её встрепенуться. Отодвинув пергамент, она вышла в соседнюю комнату.