Только Соваж никак не отвечал на новые перемены в своём положении. Он, как всегда, был сумрачным, хоть и облачённым в новый чёрный костюм. Он даже помылся. Однако, эти преобразования не покорили леди Айн, поэтому он забросил мытьё, и перестал менять одежду так же, как прежде не менял своего ветхого тряпья.
Казалось, всё, что происходило в таверне, совершенно не интересовало его. Большинство времени Соваж проводил в пещере, у леди Эрроганц. Мамуля не осмеливалась перечить ему, хотя присутствие дочери барона её сильно беспокоило. Если леди Эрроганц обнаружат в их старом логове, всем им грозил эшафот. Гарпия лелеяла надежду, что игрушка вскоре надоест Соважу, и можно будет, наконец, принести обещанную Царственному жертву.
В то время, когда Блодеуедда и Грир уже возвращались домой, «Одинокая дама» ещё только начинала наполняться напыщенными кутилами.
В таверне Эльдра продолжала работать подавальщицей. Она сохранила эту должность благодаря хлопотам Зубина. В обязанности Эльдры входило также следить за тем, чтобы в таверну не проходили гости без приглашения. В тот вечер Гриру посчастливилось проникнуть сюда только стараниями Эльдры, поскольку именно он был её старым другом, пожертвовавшим золото на оплату операции у дорогущего лекаря, поправившего мордашку девушки.
Когда наплыв посетителей начал иссякать, Эльдра увидела Соважа со шкатулкой в руках. Вид сына хозяйки неизменно вызывал у неё дрожь отвращения, и она быстро отвернулась, чтобы протереть и без того блестящую поверхность стола. Не обращая на простушку внимания, Соваж вышел из таверны, чтобы отправиться к леди Эрроганц.
В это время среди гостей таверны появился высокий крепкий мужчина в просторном тёмно-синем пелиссоне. Выходивший в этот момент из игрового зала, Эврик подозрительно осмотрел гостя, подумав при этом, что тот здорово смахивает на констебля. Подойдя к вышибале Мило, бывшему гладиатору, он поинтересовался:
– Что это за хлыщ? Выглядит, как переодетый сыщик.
– Он и раньше бывал у нас, – ответил тот. – Его притащил господин Культя и просил, чтоб мы впускали этого человека, когда он придёт один.
Хотя Ральф Культя был одним из выгодных посетителей таверны, но все же Эврик решил доложить Мамуле Гид о подозрительном госте. Он нашёл её в кабинете, погруженную, как всё последнее время, в подсчёт доходов.
– Чего стряслось? – спросила она недовольно, отрываясь от своего приятного занятия. – Не видишь разве – я занята.
– Там заявился один подозрительный хлыщ, – сказал Эврик. – Назвался именем Дейла. Мило говорит, что привёл его Ральф Культя.
– Предупреди мальчиков. К чему ты отрываешь меня от дел всякими пустяками? Что ты какой беспомощный? Присмотри за ним, чтобы нос свой не совал куда не следует.
Эврик вернулся в зал в то время, когда Лекарь объявлял о выступлении певицы. Дейл за столом сидел в углу, а Хика нигде не было видно, и Эврик решил понаблюдать за ним сам.
– Господа, – заливался в пьяной эйфории Хик, – наступает тот долгожданный момент, когда перед вами выступит самая несравненная царица пения, ступавшая когда-либо на сцену – прошу любить и жаловать – Авила!
В зале повисла тишина, послышалась дробь бубна, на новой сцене разгорелись большие напольные факелы, выполненные в виде древних жаровен. И в этом неровном свете появилась певица, облачённая в полупрозрачную бизантийскую тогу. Эврик довольно осклабился. Он получил порядочный нагоняй от Мамули за то, что связался с бывшей девицей Хамо. Действительно, поначалу Авила выступала не слишком удачно. Но теперь Мамуля не без оснований признавала, что её номер – лучшая приманка для посетителей.
Авила встала перед жаровнями, и их свет сделал и без того тонкую ткань тоги прозрачной. Зрители восхищённо ахнули. Оркестрик заиграл, и Авила запела. Голос у неё был сильный и чувственный. Не прерывая песни, она медленно начала пританцовывать. Мужская половина зала буквально пожирала её глазами, женщины фыркали, но тоже провожали каждое её движение восхищёнными взглядами. Освещённая первобытным огнём, извиваясь в танце, она посылала неистовствовавшей в зале толпе звуки древнего песнопения.
Он жаждет крови, он жаждет плоти, а сладкий дым его нюх ласкает, и их чудовище без меры алчет.
Он всё сметёт, к чему коснётся, и нет спасения от гневной страсти. Его рога остры, как бритва, тот тавр безжалостен и страшен.
В его глазах – богов безумье, как в сладком сне блуждают жертвы по тёмным улочкам лабиринта.
Его гремящий рык унылый звучит в глуши ночи безумной, он ищет нас в пустотах тени, что в холоде слезу роняют.
Быкоголовый исполнен страсти, тебя рогами он изранит. О, скольких жертв найдёт он в ночи, сжимая когти, исполнен злобой, и ждёт тебя твой час расплаты, когда он вновь утолит жажду.
Замолк последний аккорд, жаровни догорали, и Авила под вой публики исчезла.
Эврик бросил взгляд на стол Дейла и удивился – подозрительный гость, воспользовавшись темнотой и отвлёкшим внимание всех в зале выступлением, исчез.
***