Соня звала одноклассниц на день рождения и на ночевки, а после в коридоре на перемене кто-то кричал ей: «А помнишь?..» – и когда я тоже оборачивалась, мне говорили: «Ты не поймешь», говорили беззлобно, обычно, но я видела, как они сантиметр за сантиметром отодвигают меня от Сони, и каждый раз, когда она говорила после уроков: «Подожди, еще Оля с нами», мир был уродливым. Я выглядывала из окна и видела, как Соня играет в прятки в дворовой компании. Я думала: «Не может же она дружить только со мной, это нормально, с другими тоже бывает весело». Но сразу спрашивала себя: «Почему я не могу быть всем, что ей нужно?» Я чаще покупала чипсы с крабом, чем со сметаной и луком, потому что знала, что краб ей нравится больше всего. У меня часто появлялись новые наклейки, и я никогда не отказывалась менять самые красивые. Мы вместе разрезали мамину юбку, чтобы сделать из нее костюм Флоры, мы выковыривали камни из земли, представляя, что это зубы, а мы – стоматологи, я давала ей водить на поводке свою собаку. Я не хочу всех на свете, я хочу одну только Соню, она маленькая, и это совсем немного, я совсем мало хочу – только Соню. И еще хочу поговорить об этом с мамой, рассказать все, спросить, что делать, но я не могу признаться ей, любой ее ответ пугает меня. Звонил домофон, это была Соня, она говорила: «Без тебя тут скучно», и все снова становилось очень хорошо. Очень хорошо.
Там, где жил Сонин отец, родился новый ребенок, а мы перестали быть детьми – теперь он почти никогда не забирал ее по субботам. Мы стали брить подмышки и ноги, вычислили список ларьков, в которых, если ярко накраситься, продают сигареты и ананасовое пиво. Соня пробовала все это за нас двоих. Я была рядом. Мы спали на одной кровати, когда оставались у кого-то на квартире, и вместе уходили вечером, если Соню не отпускали на ночь, запирались под утро в туалете, где я бумагой вытирала ей потекшую тушь и завязывала волосы в хвост. Мне доверяла ее мама. Я знала пароль от ее ВКонтакте. Мы вместе сбрили виски и прокололи языки. За это нас вместе вызывали к завучу. Соня была взрослой, а я была рядом. Она надевала серые треники и ботинки на широких высоких каблуках, закусывала щеки изнутри, когда фотографировалась, чтобы получались скулы, за несколько дней проглатывала книжку, на которую мне нужно было два месяца, а когда на уроках истории началась революция, Соня почему-то сразу знала, что красные – плохие, а белые – хорошие, и не стеснялась спорить об этом с учительницей, она садилась на бордюр, лопала кнопку в сигарете движением, которое мне хотелось съесть, закуривала и ругалась: «Толстой же написал, что Каренина – женщина в теле, а эта Найтли как палка тонкая, анорексичка, ну как можно было такое снять». Я подхватывала это и говорила, что экранизация «Анны Карениной» вышла никудышной. Я ни разу не открыла роман.
Скучая на уроках, я представляла, как Соня умирает. Она соглашалась на все, что ей предлагали. С ней могло случиться что угодно. Я бы упала на пол и рыдала три дня, и даже моя мама бы плакала, и плач бы этот был понятным и однозначным. Мне было противно думать о Сониной смерти и о себе, думающей о Сониной смерти, но хотелось еще, и я откладывала будильник, уговаривала саму себя: «Еще немного, еще пять минут». Я представляла, как учительница биологии приходит жаловаться, что я прогуливаю, а учительница физкультуры цокает языком: «Ты же знаешь, что случилось, прояви понимание». И мама отвела бы меня в пиццерию, потому что я совсем перестала бы выходить из комнаты. Мама никогда не ест фастфуд и не ходит в рестораны – ей кажется, что нет ничего лучше домашней еды, или она просто боится разговаривать с официантами, я не знаю. Но она пошла бы и сказала: «Давай съедим любимую пиццу Сони». И это было бы очень изобретательно.
Я хотела быть Соней, и иногда у меня получалось. Она просила: «Попереписывайся с Даней, меня на дачу забирают, там связи нет». Она влюбилась, и я тоже влюбилась от ее лица. Даня, весь белый, голубоглазый, признался ей в любви в новогоднюю ночь, и мы встретились у подъезда сразу после того, как отбили куранты, и кричали, и обнимали друг друга, потому что делили радость поровну. Я верила, что в их с Даней отношениях мне всегда будет отведена ровно половина, но месяц за месяцем они превращались в отдельное существо. Мы больше не ходили вместе домой – ее провожал Даня. В квартирах, где мы ночевали, им с пониманием отдавали отдельную, обычно родительскую, комнату. Я лежала на диване в одежде, со всех сторон подоткнутая пьяными подростками, смотрела, как свет от автомобильных фар бегает по стенам, думала о том, что они там, за стеной, сидят, лежат или стоят, и хотя их совсем не слышно, что-то неуловимое снова вертится у меня на кончике языка. Мы с Соней вместе ходили к репетитору по русскому. Мы вместе ходили в кино. Мы вместе выяснили, что покупать тест на беременность – намного страшнее, чем пиво, но когда Соня говорила про секс, она поворачивалась к другим девочкам – тем, кто мог ее понять.