Я хотела перестать быть Соней. У меня должны были быть свои дела. Я представляла, как получу четырнадцатого февраля картонное сердечко, а потом Коля, широкий, лохматый, сломавшийся, совсем уже не похожий на ребенка, накинет мне на плечи свою толстовку, потому что на улице прохладно, хоть и май. Вместо этого появился старшеклассник: на два года старше, высокий, сутулый, в прямоугольных очках. Он писал каждый день, а мне не хотелось отвечать, он мне не нравился и немного пугал, поэтому я ставила телефон на беззвучный, но беззвучный беззвучным не был, потому что жужжал у меня в коленках. Я думала: «Как бы не пожалеть». Даже Соня, которой уже не надо было краситься, чтобы купить алкоголь, никогда не встречалась со старшеклассниками. Я могла не только дотянуться до нее, но и перерасти. Я могла забраться выше седьмого этажа. Я ему ответила – и стала отвечать каждый день, с утра до вечера, на каждое сообщение. Он правильно ставил все запятые и, почти не стесняясь этих вопросов, уточнял, правда ли я ни с кем еще не целовалась. Он слушал русский рок – и я открыла для себя Чичерину и Цоя. Мы мечтали съездить на «Нашествие» – чтобы он держал меня на плечах, а я орала песни группы «Пилот». Оказалось, я давно уже выросла, просто не заметила этого. Он говорил: «Ты не такая, как все, с кем я встречался. Они были истеричными и тупыми». Мне это нравилось.
Теперь я знала, что такое секс, мной восхищались – отдельно, вне нашего с Соней «мы», у меня были свои секреты, свои дела и было самое важное на свете открытие: если я и не могла требовать эксклюзивности в дружбе, то могу требовать ее в отношениях. Тут я наконец буду единственной. «Тебе не кажется, что у вас с Соней перекошенная дружба?» Старшекласснику не нужно было стараться, хватило одной ниточки. Я принялась наматывать эти мысли на себя днем и ночью, быстро стала вся обмотанная, как гусеница, увидела, что я только и делаю, что спасаю Соню от всего на свете, а она лезет, лезет и лезет в грязь, и ее мама теперь не верит даже мне. Я почти ничего ей не объяснила. Потом, уже после школы, ко-гда мы обе приехали учиться в Москву, я увиделась с ней на «Третьяковской», мы ели чизбургеры и разговаривали обо всем, о чем могли бы разговаривать любые бывшие одноклассницы, мы по-разному выглядели и по-разному думали, я не хотела больше быть ни Соней, ни анти-Соней, я выдавила ее из списка ориентиров, но когда мы обнялись на прощание, я не решилась посмотреть ей в лицо, потому что знала, что увижу там все, все, все, что было, все войны, взрывы и революции, увижу историю нашей дружбы как историю большого мира, и еще знала, что больше мы друг другу не напишем.
Теперь Коля сидел передо мной, взрослый, причесанный, в брендовой толстовке, и говорил, что лимб закончился, а смерть вернулась.
В смысле, спросила я.
В начале марта. Как я понял, сердце во сне остановилось. Смешала алкоголь с антидепрессантами, ответил он.
Если бы мне надо было придумать самый вероятный сценарий ее смерти, я бы именно это и назвала, сказала я.
Ага, это пиздец в ее стиле. Она всегда с головой пыталась таблами справиться, то наркоту жрала, то психиатров для себя открыла.
Я поставила галочку: Коля не доверяет психиатрам и считает, что проблемы нужно решать самостоятельно. Я сказала: «Ну, разные ситуации бывают». Коля прищурил один глаз, имея в виду, что разных ситуаций не бывает и все однозначно.
Я даже не думал, что ты можешь не знать, сказал Коля, вытащил салфетку из подставки и стал сосредоточенно складывать ее в квадраты и треугольники.
Да ты че, мы даже не переписывались.
Я, кстати, так и не в курсе, что у вас случилось тогда.
Я снова потянула за ноготь, снова почувствовала резкую боль и убедилась, что оторвать его не получится.
Если кратко, мы были мелкими и вели себя как мелкие. А если длинно, то я сама не знаю. Как ее мама?
Я представила, как красивая женщина с красными волосами одевается во все черное, плачет три дня, а потом идет есть любимую Сонину пиццу. Еще я представила, как ей впервые за много лет приходится звонить бывшему мужу – и это получается не сразу, он давно поменял номер, а его мать, Сонина бабушка, не поменяла, так что сначала нужно позвонить ей – она узнает новость раньше отца. Еще я представила, как прошли последние две недели Сони. Она была стойкой и нейтральной. Циничной. Она морщила губы, когда видела сторис на черном фоне, и говорила гнусаво соседке по квартире: «Такие все нежные, как будто раньше в мире ничего подобного не происходило». Если бы мы продолжали быть подругами, я бы использовала это как повод, чтобы навсегда с ней разругаться.
Вообще хэзэ, не разговаривал ни с кем, кто был на похоронах. Это, наверное, дурацкая мысль, но мне кажется, время было… Не было такого, что у ее матери горе, а все вокруг веселятся. Все в трауре были, притихшие. Каждый из-за своего, но какая разница.
Коля сделал последние сгибы на салфетке и поставил передо мной оригами-лягушку.
Я за последние месяцы штук триста таких собрал, сказал он и нажал лягушке на хвост. Лягушка умела прыгать.