Не выдержав ожидания, я украла у Сони брелок. Фонарик, серый резиновый камушек с кнопкой, на которую нужно нажать, чтобы зажечь свет. Он лежал в коробке с игрушками, откуда я могла взять что угодно: бархатное болеро для куклы Братц, седло для лошади Барби, пластмассового Шрека со сгибающимися руками, браслет. Но когда Соня сказала, что брелок ей подарил отец, я сразу поняла, что возьму его. Спустившись на семь этажей ниже, я достала его из кармана и, стоя в подъезде перед дверью квартиры, долго нажимала на кнопку: включала и выключала недоступную частичку Сониной жизни. Дома я залезла в коричневый шкаф, устроилась между шуб, жакетов и старых платьев – и нажала снова. Брелок светил ярко. Я спрятала его в дальний угол полки с журналами «Бурда» и иногда доставала, чтобы посмотреть, не сели ли батарейки. Потом мама нашла его. Я готова была к злости или крику, но она улыбнулась и сказала: «Верун, ты украла это? Украла?» Иногда я думала, что она тоже знает правило, по которому нужно повторять одно и то же слово определенное количество раз, чтобы не допустить беды. Она спрашивала: «Украла? Украла? Ты украла? Ты, что ли, украла?» Нет, нет, нет, я нашла, мне подарили, я вижу его впервые. Я хватала ее за руку, плакала, стягивала с себя колготки, а она не могла понять меня так же, как я не могла понять ее. Вибрировало в коленках. Все, что мать говорила, было крепко намылено, покрыто коркой, ее слова не получалось удержать в руках дольше секунды. Я думала: она никогда, ни разу за всю жизнь не говорила мне правды. Мама разочаровалась навсегда, разлюбила меня, но никому об этом не скажет. Продолжит: «Ты рыбка наша», просто потому, что так принято, так надо, чтобы соседки, которых мы встречаем во дворе, думали только хорошее и передавали это другим соседкам, и так хорошее про маму разошлось бы по всему миру. Брелок перестал ассоциироваться с субботами и подарками, через несколько дней я закопала его под горкой в соседнем дворе. Соня рассказала, что нигде не может найти его, и добавила очень грустно: «Это папин подарок». И я плакала в тот день в кровати долго, но так, чтобы никто не увидел.
В августе перед первым классом я спрашивала маму, посадят ли нас с Соней за одну парту. Мама улыбалась, гладила рубашку и говорила: «Конечно, главное – ведите себя хорошо». В первый же день всем назначили места, девочкам можно было сидеть только с мальчиками, мне достался хмурый мальчик, который не разговаривал, не передавал записочки и не хихикал, только играл на телефоне в змейку под партой, а Соне – Коля. Вечером я сказала: «Жалко, что нас не посадили вместе». Соня пожала плечами: «Да по фигу, так тоже весело, мы с Колей комикс рисовали». Я ответила: «Ну да». Так я поняла, что следить теперь нужно не только за мамой, но и за Соней – ее тоже могут отвлечь, переманить. И еще – что мир с этого дня будет бесконечно расширяться, он потребует исследовать себя и для этого придется упускать Соню из виду.
Мир был красивым, когда Соня на математике кидала мне свернутую бумажку, приглашая поиграть в морской бой, и мы переглядывались, и на правой щеке у нее было больше веснушек, чем на левой. После уроков я шла к ней домой, чтобы целый день делать уроки и смотреть мультики, плавить в микроволновке сыр без хлеба, класть толстые куски прямо на тарелку и получать кипящую сырную корочку, а потом Соня говорила: «Когда вырасту, уеду в Японию». Я представляла, как она садится в самолет, и мне становилось жарко, поэтому я отвечала: «Я тоже» и изо всех сил ждала ответа. Я с радостью играла с другими детьми, но всегда держала руку на красной кнопке: если будет нужно, я нажму на нее, и все они провалятся, исчезнут, останется одна Соня.