Как будто скоро изменится. Чувствую так. И все вокруг чувствуют, иначе с чего бы возвращались.
Коля собирался верить, я это сразу поняла: он вернулся, чтобы верить, и готов был еще много раз повторить мне, что он такой не один, что это сейчас такая тенденция, а тенденции что-то значат, что-то определяют. Я хотела разозлиться и закричать. Отчитать его, как младшего брата, чувствуя на это полное право. Все теперь только хуже, чем вначале, и хуже становится каждый день, и лучше не будет никогда, нам это надо понять вместе, зайти на одинаковую глубину. Я хотела напугать его, довести до слез, но я уже несколько недель не читала новости, не видела красных восклицательных знаков и не знала, права ли я, может, я сижу сейчас в новой стране, о которой мне еще никто не успел рассказать. Бариста включил кофемолку. Она шумела, как самолетные турбины. Коля замолчал. Его спокойствие передавалось людям за соседними столиками, и никто не слышал, как гудит на улице, а слышали только долгожданный звук крутящихся лезвий, которые перемалывают самое правильное зерно в частицы самого правильного размера, и удивлялись, как странно, что нигде больше не вкусно, только здесь, и это было так важно, что ничего больше важного не осталось. Они все уже были на одинаковой глубине, осталась только я. Солдаты истлели, а младенец расползся от крика, и в его маленьких внутренних органах оказались запрещенные тюремные передачки. Мне нравилось, что Колины волосы выглядели мягкими и чуть завивались. Кофемолка затихла.
А ты молодец, что не стала дергаться.
Я не сказала, что больше всего на свете хотела уехать вместе с ними, стать очень маленькой и забраться в чей-то чемодан, и все месяцы после хотела уехать с каждым уезжающим, стать еще меньше и спрятаться в кармане чьих-то брюк, и не уехала только из-за Кирилла, а теперь просто не знаю, что мне делать, и я ровно того же размера, что была вначале, большая, взрослая и тяжелая, и дай мне малейший повод – я возьму билет, но его, как назло, нет, никакого повода для риска, мы в лимбе, где все шепчутся о скором освобождении и потихоньку разбалтывают крепления электрических браслетов, пока я сижу бездвижно и не понимаю, осталась ли у меня вообще под этими браслетами кожа. Я всего этого не сказала, а сказала, что переезд – это как ребенка родить, нужно понимать, на что идешь, заранее все изучить и ехать с серьезными намерениями.
Коля говорил о впечатлениях: «Там много-много кошек, и они лежат на коленях, пока пьешь чай». Я думала: «Он рассказывает совсем не так, как Кирилл, его голос – не мягкое масло, а грейпфрутовая кожура, сочная, щипучая». Он гордился: «Я сразу на групповые по боксу записался, чтобы социализироваться, кафешки нашел разные, вообще гулял много». Мне приятно было знать, что он привык не просто мечтать, а делать. Я держала правую руку под столом и ковыряла ноготь на большом пальце. Он переходил к главному: «А потом в очередной раз какие-то новости, а я в КФС зашел, и там все вокруг кричат на турецком, заказы объявляют, и я смотрю в меню и понимаю, что ни хуя не понимаю. Хочу просто шесть острых крылышек и не понимаю, как их заказать, мне отдельно нужно подумать, задачку решить. И я вдруг такой: блин, это же каждый день происходит, я где-то стою и ни хуя не понимаю. Ты видела, какие там собаки ходят по улицам? Толстые, сонные, с сухими локтями. Вот я как эта собака, мне мелочь типа покупки капель в уши – уже на гору подняться, одышка, три дня потом в себя приходить. Ты правильно говоришь, нужно понимать, ради чего это все, не от чего-то уезжать, а куда-то».
Я вспомнила, что подслушала эту мысль – про эмиграцию как рождение ребенка – в каком-то видео, сама я никогда так не считала, я вообще не считала никак, мне казалось, что люди всегда принимают это решение случайно, вспененная кровь переливается через край, и, чтобы не убежало все до последней капли, они бронируют квартиру «на первые недели» на другом конце света, это невозможно спланировать. Но Коля, кажется, искренне мной восхитился, и мне это понравилось. Я подумала: «Он умеет признавать свои ошибки, это важно». У меня получилось надломить ноготь, я потянула за него, чтобы оторвать, но почувствовала резкую боль. Коля сказал: «И в плане романтики, если честно, скукота. А тут я четвертый день, и у меня уже две свиданки было. Ну и ты». Он засмеялся, и смех его был будто кто-то скачет на левой части фортепьяно. Я посмотрела на руку, не доставая ее из-под стола, чтобы он, человек, который смотрел, как меня рвало на уроке природоведения, несколько лет наблюдал мои смоки-айс, которые я делала, жирно обводя глаза черным перед сном, чтобы за ночь все размазалось, и видел мои выпускные фото, не заметил, что у меня такие ногти. В уголке большого пальца была капля крови, ноготь повис, отломился слишком глубоко, оторвать его можно было только с мясом.
Это за свидание не считается, сказала я и подумала, что мне хочется, чтобы Коля засмущался и замялся, но он только ответил: «Конечно, этого еще не хватало».