Я подумала: «Странно, надо бы его переубедить», но ничего больше подумать не успела, потому что он после недолгой паузы сказал: «Про Соню жесть, конечно».
Про какую Соню, спросила я.
Про Соню, повторил Коля так, будто Соня была одна на весь мир.
Ему понадобилось время, чтобы понять.
Тебе, что ли, не сказал никто, спросил он.
Мне никто не сказал, ответила я.
Тогда Коля допил последний глоток фильтр-кофе, ради которого вернулся в темный-темный лес, и сказал слегка торжественно, без усилия: «Соня умерла».
Соня была одна на весь мир.
Она жила на семь этажей выше – так, что могла связать пять поясов от маминых халатов, привязать к ним пакет и спускать мне в этом пакете что захочет, но обычно – конфеты «Бешеная пчелка» с жидким центром, маленьких пластиковых животных или туфли для кукол. Соня во всем была ровно надо мной – на семь этажей. Так я думала и видела, никто никогда этого не говорил. Иногда она спрашивала, дочитала ли я новую часть «Гарри Поттера», и я отвечала: «Конечно», хотя бросила все, кроме первой, на половине. В другой раз она записалась в художественную школу – и я записалась тоже. Но моя бабочка растекалась, а акварель становилась грязной, желтый и голубой исчезали в некрасивом зеленом, и рисовать мне не нравилось, и я говорила: «Я тоже хочу быть дизайнером и делать одежду».
У Сониной мамы были всегда уложенные красные волосы, длинные прозрачные ногти и черные капроновые колготки. «Папа живет в другой квартире», – объяснила она, когда мы только познакомились. «Везет тебе», ответила я. Папа забирал ее утром, около десяти, каждую субботу, – приезжал на кремовой девятке и увозил в свою другую жизнь в другом месте, проводил через таинственный портал в платяном шкафу. Я часто думала, что она не вернется, но она возвращалась – с диском, с набором косметики, с кассетным плеером или даже с лифчиком, подарком тети Кати, которая жила в другой квартире вместе с отцом.
Мой отец просто был. Он приходил домой в семь, наливал растворимый кофе в большую чашку, кидал туда кружок лимона и ложился на диван, а чашку ставил на пол. Однажды я наступила в нее, и с моей ступни слезла кожа. Тогда я начала думать, что если бы та война для всех не закончилась так быстро, и отцу пришлось бы на нее идти, и он бы там убивал людей, и плакал, и был бы грязный много дней подряд, и не мог бы обливать лицо пахучим одеколоном и хлопать себя по щекам, потому что отцов на войне много, а бутылочка с одеколоном одна, – я думала, тогда, вернувшись, он взял бы меня на целый день в парк, и купил бы кассетный плеер, не спрашивая, зачем он мне, и даже предложил бы лифчик, потому что так, как напугала и пристыдила его война, его не напугает уже ничто.
Иногда мама говорила: «Вадик, похоже, пьяный. Не берет трубку». Она говорила это не мне, а бабушке с черными глазами, но я стояла за косяком, в коридоре, и слушала долго, потому что чем больше я знала, тем сильнее внутри раскручивался волчок. От него хотелось избавиться, но я не знала, как это сделать, и поэтому продолжала с усилием раскручивать: когда он вертелся медленно и падал, было невыносимо. Однажды я слушала так долго, что устала стоять и принесла в коридор маленький синий стульчик. Мама и бабушка вышли из кухни и увидели, как я сижу на стульчике и слушаю их. Когда они обсуждали пьяного отца, у меня появлялась надежда. Я боялась ее, я была уже взрослой, я уже знала, что надежды должны быть другими, но не могла не думать о том, как пиво, коньяк или что там пьет отец помогут ему придумать, куда уйти. Тогда он станет забирать меня по субботам. Тогда мама будет только для меня.