Коля рассказал, что Соню кремировали. Сожгли, а потом аккуратно пересыпали в урну. Или неаккуратно? Они стараются пересыпать прах так, чтобы ничего не просыпать? Сколько граммов пепла получается из шестидесяти пяти килограммов? Я знала, что мы оба подумали: «Это тоже в ее стиле». Я не знала точно, что мы имеем в виду. Я расспросила Колю про его родителей, объяснила, кем сейчас работаю, услышала в ответ больше удивления, чем ожидала, пообещала, что мы еще увидимся, сходим куда-нибудь, понадеялась, что мы сходим куда-нибудь, нежно, чтобы не скомкалась, положила бумажную лягушку в карман и пошла домой.
Закатное небо было красно-розовым, летали чайки, и в их животах отражался свет, голуби топтались по колено в грязной луже. Я чувствовала себя живой. Придурочно живой. Экстраживой, с добавкой по акции, с тремя зелеными плюсами. Я пережила Соню. Я теперь навсегда живее, чем она. Что бы я ни делала, я всегда буду «-ее» Сони, потому что Сони больше нет. Я почувствовала все, что у меня есть. У меня есть ноги и руки, и у меня есть два ряда острых зубов, и у меня есть живот. На улице было тихо, и я слышала звук своих шагов, сухой и плотный, как кожа на маминых руках. Нереалистичный звук. Я не была уверена, что это настоящие шаги, а у меня настоящие руки и ноги. Проходя мимо черного фонарного столба, я потрогала его, металл был не холодный и не теплый, уличной температуры, комнатной температуры, я автоматически оторвала бумажку от объявления, на ней был номер телефона и женское имя. Я не была уверена, что эта женщина существует. Зрение не фокусировалось на имени с бумажки, потому что тряслась рука, она была, но не слушалась, и идти стало очень легко, невесомо, что-то разлилось из груди по всему телу, я услышала внутри собственное дыхание и почувствовала, как много сил нужно, чтобы на каждом вдохе грудью натягивать майку.
Мимо проехали три набитых полицейских машины. Водитель одной из них посмотрел мне в глаза и не улыбнулся. Это не напугало меня. Мне не стало интересно, куда они едут. Полицейских машин не было, или они были. Я была, или меня не было. Смерть была. И была страна, в которой все было или ничего не было. Один шаг прохрустел, я подняла ногу и посмотрела на подошву. Пока мы с Колей сидели в кофейне, прошел дождь, и много улиток выползло на улицу. Я раздавила улитку. Соня считала деньги на сигареты поштучно и планировала завтрак перед сном, а теперь вместо нее – ничего, просто совсем ничего, закончилась, а мир продолжился, будто не она его держала. Весной я пыталась объяснить Кириллу, почему плачу, я говорила: «Ты понимаешь, я наконец-то повзрослела. Только теперь. Я наконец-то чувствую, что взрослые – это я, и я не знаю, как с этим обращаться. Люди умирают, а я взрослая, и это теперь мое дело – умирание людей, потому что это дело взрослых, меня не отгородят по праву ребенка, не задернут шторку, не скажут, что там нечего смотреть, я теперь та, кто должен смотреть, кроме меня некому». Все это было тогда неправдой.
Очередь вытягивалась из овощного магазина на улицу, начался сезон арбузов. Я не знала, что выучила код от калитки, но, оказывается, выучила, потому что не помнила, как очутилась в парадной и поднялась наверх. Я достала из сумки связку ключей и подумала, что они звенят не как обычно. Будто кто-то перепутал файлы и наложил на ключи треньканье велосипедного звонка. Из кабинета Юлианны звучал мужской голос. Кажется, это тот, у которого пропал отец. Я заперлась в ванной, одним движением сняла джинсы вместе с трусами и носками и встала с головой под горячий душ. Обычно я беспокоилась, что помешаю Юлианне, но теперь хотела этого, поэтому на полную громкость включила Shortparis, я хотела, чтобы она сказала: «Ну и музычка у тебя, что-то случилось?» – и я бы ответила: «Да, Юлианна, случилось, я о ней ничего не знала лет восемь, мы даже не были подписаны друг на друга в Инстаграме[6], а теперь она умерла и заставляет меня как-то на это реагировать, ее нет, а я все равно хочу ей угодить, понять, чего она ждет от меня». Я села на корточки и положила душ на макушку. Я чувствовала, как сложно воде пробиваться между резиновыми пупырышками на душевой насадке и моим черепом. Я видела пухлые руки, белые, как с картин из Третьяковки, короткие пальцы с чистыми трапециевидными ноготками, желтоватый отколотый клык, объемную родинку на мочке левого уха, я попыталась представить, как все это гниет и разлагается, пальцы становятся худыми, тонкими, такие она всегда хотела, полилась холодная вода, я покрутила кран, чтобы вернуть горячую, и подумала, что ее пальцы никогда не станут тонкими, они сгорели, а я даже не знаю, точно ли она просила об этом, или дело в том, что тело из Москвы в Сибирь везти дороже, чем урну, урна – это всего лишь вазочка, как моя с засохшими ромашками, из которых вылупляются мошки.