Яна выкладывала фотографии за кофемашиной: устроилась на работу, чтобы общаться с людьми и практиковать язык. Передо мной была та же дверь, из которой я вышла в день, когда купила у Яны вазу. Яна уже могла продавать кофе на немецком и наверняка иногда удачно на нем шутила. Я с третьего раза попала ключом в скважину. Юлианна спала, конечно, она спала, у нее будильник через пару часов. Я пописала и плеснула в лицо холодной водой, посмотрела на себя в зеркало, сказала: «Верун, ты делаешь одно и то же», и та в зеркале мне очень не понравилась, потому что говорила правду, но не объясняла, что с ней делать. В наказание я не стала чистить зубы и легла в кровать в одежде. Потолок кружился.
Знаю я, о чем ты думаешь, сказал военный, и мне показалось, что он говорит с немецким акцентом. Я ничего не ответила и закрыла глаза, чтобы не видеть его зеленую каску в окне, но так было еще хуже, я видела сразу всех: бабушку с красными родинками, Сонину маму, работницу ЗАГСа, и они начали: «Тебе-то туда зачем?» – а когда я открыла глаза, военный подхватил: «Что ты там будешь делать? Кому ты там нужна? Тебе разве тут плохо живется?»
Я просто очень хочу домой.
А тут что?
Я не знаю. Я лежу в своей как будто бы кровати и все равно хочу домой, я как в сказке: ступай туда, неведомо куда. Я постоянно хочу к маме, но мамы нет.
Маме можно позвонить.
Мама не скажет то, чего я жду.
Не понимаю.
И я не понимаю. Но когда я смотрю, как они все уезжают, я думаю: может, в этом все дело, может, они поэтому и уезжают – не из-за всего, что вы натворили, а потому что видят, что там, не знаю где, есть то, не знаю что. Но потом они возвращаются. И говорят: я вернулся ради карьеры. Тогда я думаю, что то, не знаю что, лежит на какой-нибудь киностудии и ждет меня, я мгновенно в это начинаю верить, очень верить. Или они говорят: я вернулся ради семьи. И я думаю: там, не знаю где, – это в Сибири, и мне туда надо срочно, первым самолетом, а если билеты дорогие, то первым поездом. Но это все неубедительное, оно высыхает, только на него подуешь, только о нем подумаешь, а ветер – ты видел, какой сильный теперь поднимается ветер? Будут метели, и будут сильные снегопады.
Найди свое и стой на этом.
Я не могу как ты, я не такая, как ты, я как другие, как они. Как Яна.
У нее Олег.
А у меня Коля.
Какой Коля?
Коли тут нет. Где Коля? Стало страшно, потому что я забыла включить настольную лампу, но встать не получилось, слишком кружилась комната. Последнее, о чем я успела подумать, – как сильно кололись мамины ноги, когда удавалось уговорить ее залезть на ночь под одно одеяло. После этого сразу случилось утро, солнце нагрело комнату, и одежда насквозь вымокла от пота, а пиво в голове высохло, и на дне, как ракушки и пластиковые бутылки, гнилые, пожелтевшие, облепленные царапающимся песком, выступили мысли, все сразу: ни слова по-немецки, зеленая толстовка, собака, сколько времени, должен быть звонок по работе, где ночевал Коля, что за женское имя, что я говорила, что я рассказывала, я слышала, как в ванной с грохотом отжимает стиральная машинка, хотя обычно ее не слышно в моей комнате, я стянула джинсы и свитшот, бросила их на пол и попыталась замолчать, не думать ни о чем или хотя бы о чем-нибудь одном и тут же попыталась закричать, но испугалась, что у меня получится, и испугалась, что это утро – навсегда, оно уже было и будет повторяться, я не хочу больше жить вокруг одних только своих мыслей, я хочу как все. А как все и кто все? Сердце застряло в горле, как таблетка, на которую не хватило воды, приходилось дышать большими глотками, я вытерла нос и лоб одеялом, как салфеткой, услышала щелчок разблокированного телефона. 11:53, через семь минут надо быть на зуме. Отложили референдумы из-за успешного контрнаступления. Был только что.
коль, слушай, а ты вчера домой же поехал?
Прочитал через минуту, ответил через две – машинка в ванной затихла.
ага, спать завалился
ты в порядке?
только глаза продрала, я вчера переборщила. ничего же не натворила?
самая приличная была на всей улице
ахах, это хорошо или плохо?
хз
Наверное, занят. Может, засмущался. Главное – ответил, не подумал, что я его проверяю. Если говорит правду, значит, можно успокоиться и не придумывать ни одну из женских рук на его плечах, груди и бедрах, если врет, значит, считает, что между нами что-то уже есть, но разве должен был он ехать к другой женщине, если что-то между нами уже есть? Не должен был, но имел право, это и есть свободные отношения. Только зачем тогда врать?
Коллеги, приветики.