Я во всем ей призналась: он пишет и отвечает мне дружелюбно, но неохотно, и я совсем не понимаю, как это возможно после той ночи в баре и вообще – как это возможно, если я точно знаю, что нужно делать, показываю, что он мне нравится, чтобы он мог расслабиться и проявить чувства, но не давлю, смотрю в зеркало, если забываю что-то дома и приходится возвращаться, так говорила бабушка с белыми волосами и звенящими сережками: неожиданно вернулась домой – всполошила домового, он же тебя не ждал, посмотри обязательно в зеркало и улыбнись, чтобы баланс вернуть. Я не прохожу между двумя столбами, стоящими рядом. Я помню, когда это началось, и не помню, где это было, – на Декабристов возле Мариинки или на Правды, а может, на перекрестке между Грибоедова и Ломоносова, я слушала аудиозапись, которую у вас, Юлианна, увела из-под умного психологического носа, и что-то там было такое хорошее, что давало надежду, что-то про любовь, которая гарантированно случается, и про период, когда в это по-настоящему веришь, я слушала и оказалась перед двумя столбами, между которыми метр, а то и меньше, у меня даже в мыслях не было останавливаться или обходить, но я уткнулась в камень, а на камне было написано, что, если я между этими столбами пройду, у нас с Колей никогда ничего не будет и, даже если он прямо сейчас сидит у себя на кухне и смотрит смешные видео про енотов, окажись я по ту сторону – он окажется над мягкими голыми бедрами женщины, с которой мы улыбнулись друг другу в троллейбусе час назад. Я загадала тогда: если послушаюсь и обойду столбы стороной, он напишет сегодня вечером. И Коля написал – не просто написал, а спросил, как у меня дела с рассказом, и я чуть было не отправила ему почитать – я никогда никому своих текстов не показывала, а Коля бережный и надежный, но я в последний момент притормозила, решила, что лучше подождать результатов, убедиться, что рассказ его не разочарует. Я была такая счастливая. Я вдруг вспомнила, Юлианна. На какой улице это было – я вспомнила: на Некрасова, потому что Некрасова – моя счастливая улица. С тех пор я ни разу не прошла между двумя близкими столбами, а потом поняла, что столбы, стоящие по две стороны тротуара, как будто бы далеко друг от друга, тоже нам угрожают, и стала обходить их по краю, по обочине проезжей части, это, наверное, сложно будет, когда начнутся сильные снегопады, сугробы же не убирают, они как раз в этой части дороги – твердые, черные, по пояс, может, Юлианна, мне нужно уехать в другую страну, куда-нибудь, где тепло и асфальт всегда сухой, где я могла бы легко обходить столбы, чтобы у нас с Колей все было хорошо, а еще лучше – в страну, где столбов вообще нет, или они все в полях, за городом, где коровы, а в городе – спутники и этого достаточно, спутники не надо обходить и не надо облетать, они далеко, и я их плохо понимаю. Вы знаете, Юлианна, это так хорошо сработало, что он почти сразу позвал меня в кино – на Вуди Аллена, не бессюжетная нудятина и не шпионский боевик, золотая середина. Не позвал то есть, а намекнул: сказал, что хочет сходить, но одному неохота, спросил, что я завтра вечером делать буду, я ответила, гордая, что собираюсь писать, это было неправдой, но еще я сказала, что, если вдруг есть предложения, письмо я отложу на другой день, ничего срочного – и это было правдой, я готова была отложить все что угодно ради фильма, название которого не уточняла. Ночью Коля не писал, и утром он не писал, в обед написал, но не про фильм, а о чем-то совсем другом, то ли в четыре, то ли в пять я вышла из дома, потому что ждать было невозможно, если бы он сказал, что передумал идти, я бы расстроилась, но ничего, со всеми бывает, а он просто молчал, и я шла без планов, совершенно, думала, может, и правда куда-то сяду и поработаю, и сама не поняла, как оказалась в кофейне, соседней с кинотеатром, где показывают Вуди Аллена, откуда я вообще знала, где показывают Вуди Аллена, я туда села и заказала большой капучино, но не в чашку, а в бумажный стаканчик, на случай, если Коля объявится и пора будет выйти к нему навстречу, – я тогда смогу взять капучино с собой, я буду в красивом пальто и с красивым стаканом. Так я думала, Юлианна, но Коля все не писал, хотя я по пути в кофейню ответственно обошла три или четыре пары столбов, я теперь внимательно ходила по улице, не проваливалась в телефон, и к моменту, когда до фильма оставалось то ли полчаса, то ли час, а я прочитала все новостные каналы и новостники перестали за мной успевать, я не обижаюсь, они и так сутками дежурят, за свою-то зарплату, работа нервная, я все-таки написала ему, почему вы, Юлианна, так смотрите, записывайте лучше, я ничего такого не говорю, ну да, я ему написала: «Я тут случайно рядом с Авророй оказалась, ты вроде в кино хотел?» Через шесть минут пришло сообщение: «Да это спонтанный порыв был, чет лень, я его вообще не люблю». Я прочитала его несколько раз, и мир стал черный, и мне захотелось кричать, и я вышла, забыв капучино на столе, и долго-долго шла, чтобы так долго идти по миниатюрному питерскому центру, мне, наверное, пришлось сделать два или три круга и обойти по проезжей части сколько-то столбов, а потом, попозже, я хотела надеть полосатый лонгслив, который был на мне в тот день, зелено-синий, длинный, – и не смогла, я надела его на секундочку и прямо почувствовала, как Коля меня разлюбливает, как он перестает обо мне думать, это сейчас все так получается, потому что он занят и в запаре, у него там на работе что-то, то ли удаленку запрещают, то ли еще что, но он вроде и передумал уже уезжать, ему здесь нравится, ему нравится со мной рядом, поближе, под боком, но только не когда я в этом лонгсливе. Я тогда поняла, Юлианна, что никогда больше не надену этот лонгслив и еще – самое главное – еще я никогда больше не сяду за тот столик в кофейне, где я сидела, когда получила сообщение, я туда часто хожу, но на том месте больше сидеть не могу, потому что это все испортит.