Я слушала интервью, трукрайм-подкасты, хроники катастроф. Несколько раз я пыталась читать, но не могла понять, что означают два слова, стоящие рядом, и тем более собрать их в строчку. Я вспомнила про Алсу и ее списки и стала составлять такие же: по хештегам я нашла не только тех, кто болеет раком, но и людей с редкими генетическими заболеваниями. Они крепились, снимали ободряющие видео под трендовую музыку, рассказывали истории диагнозов, обнимали матерей и фотографировали пухлые букеты цветов. Я уселась в них, как в кресло в кабинете Юлианны. Один раз я попыталась туда зайти и что-то рассказать, но обнаружила, что просто брожу туда-сюда и жду, пока Юлианна придет и найдет меня. В тот же день, читая пост девушки по имени Агата о втором этапе химиотерапии, я вспомнила про свою родинку в баночке для анализов и хотела позвонить или написать в клинику, но не смогла и к вечеру решила, что результаты исследования сообщают только тем, у кого они плохие. Я не прочитала ни одного Викиного сообщения – ни с вопросами, ни с предложениями, но она продолжала присылать их каждый день. Я снова считала людей на улицах и снова недосчитывалась миллионов. Когда подкасты закончились, я расковыряла диктофон и достала оттуда последние записи. Интереснее всего мне была Алсу, я хотела услышать, что у нее все еще хуже, мы же всегда были вместе, рука об руку, нос к носу, мы как сестры. Услышав ее голос в наушниках, я поняла, что смогу поесть, и заказала в первом попавшемся кафе куриную котлету с пюре. Это была самая вкусная котлета в моей жизни. Я жевала и удивлялась, как по-новому звучит Алсу, не говорит, а рассказывает наизусть древнегреческую поэму. Тот, позволявший чужим женщинам оставлять волосы в душевом сливе в их квартире, убеждавший ее, что она все придумывает и никто никогда ее не полюбит, был никаким не злодеем, а обычным мальчиком и, как все мальчики, окаменел и уехал, а Алсу осталась. Она говорила: «Мне так было плохо, я даже хотела себя убить, я впервые по-настоящему поняла, что могу пойти и это сделать». И говорила: «Я когда вам тогда писала посреди ночи, я думала, все, пиздец. И даже потом после нашего разговора, что надо продержаться, успокоиться, я думала, приду на сессию и дам всему вырваться». И говорила: «А сегодня проснулась, и, представляете, я не знаю, как сказать. Ничего. Я ничего не чувствую». Алсу ничего не чувствует. Алсу говорит своему психотерапевту: «Я его не то что ненавижу или не люблю. Я просто не понимаю, почему он существует. Я как будто из комы вышла. Я оделась, накрасилась, поставила стул перед зеркалом, сидела и смотрела, какая я красивая и отдохнувшая, хотя ревела неделю».
Вы его на хуй послали, спросила Юлианна, и я впервые услышала, как она матерится.
Я так послала его на хуй, вы не представляете, ответила Алсу.
Алсу вырвалась, шмель.
Я отодвинула тарелку с половиной котлеты. Чтобы продавить Кирилла, понадобилось пять сообщений. Я спросила, как у него дела и получилось ли сделать бронь. Я написала, что, если понадобится помощь, он может обращаться, потому что я теперь с этим работаю. Я объяснила, что рассказывать об этом текстом небезопасно, но я с радостью попью чай. И добавила: «У тебя все еще книжки мои, я их готова забрать, купила полку!» Все это полное вранье.
Кирилл выглядел растерянным и уставшим, я с порога ему об этом сказала. Выслушав преувеличенный рассказ о последних моих неделях, он ответил: «Значит, все время вот настолько диссиденткой была» и встал рядом, чтобы подлить мне чаю, а я откинулась и привалилась головой к его руке. Он замер на пару секунд и сел напротив. Я говорила себе, что не знаю, зачем пришла, но это было такой же неправдой, как и то, что я случайно оказывалась рядом с домом Коли. Я цеплялась за обломки мачты, думая, что она еще может превратиться в корабль. Я пыталась хоть что-то делать, было уже неважно что, я просто лупила по воде руками. Замигал экран телефона.
Прикинь, каждый день кто-то названивает.
Неужели тебе неинтересно ответить?
Я промолчала.
Ну заблокируй тогда, сказал Кирилл.
Меня злило, что он предлагает варианты действий, вместо того чтобы назвать меня булкой и разделить со мной тревогу. Я залпом допила чай, будто это был не дорогущий китайский улун, а водка, подошла к Кириллу, села перед ним на колени и попыталась положить руку туда, где под тканью домашних шортов был член. Кирилл отвернулся. Так взрослые отворачиваются от детей, когда не хотят, чтобы те заметили шоколадку или мороженое.
Ты че творишь?
Я не знала, что ответить, и ответила: «Почему мы так никогда не делали? Типа, секс по дружбе».
Зачем?
Я подумала: «Чтобы отомстить Коле. И Вике. Вике-то за что?»
Просто, ответила я и еще раз попыталась к нему прикоснуться.
Вер, ты ебанутая, – сказал Кирилл. – Ты че здесь делаешь вообще? Я охренел, когда ты написала, но подумал, ладно, у тебя же вечно все не слава богу, наверное волнуешься по любому поводу и хочешь с кем-то поговорить, я же не мудак.
Я ничего не понимаю, Кирюх. Я не знаю, что мне делать.
В каком смысле?