Шрам полностью

– Да, – я морщу нос. Удовлетворение скапливается в основании позвоночника и вытекает наружу. – Держу пари, это больно.

Вздохнув, начинаю водить острой стороной молотка по верхней части его ноги – по костям, которые пока еще целы.

– Ты здесь, потому что прикоснулся к тому, что тебе не предназначалось.

– Ты сумасшедший.

Подняв молоток, я чешу им краешек своего лба:

– Знаешь, раз уж ты заговорил о моем психическом здоровье, то я должен сказать, что не люблю недомолвок.

Его голова склоняется набок.

– Это сводит меня с ума, – я упираюсь тупым краем металла в его колено. – С тобой такое бывает?

После второго удара его крики становятся слаще; слезы текут по его лицу и смешиваются с соплями. И пока Клавдий задыхается от боли, каждая частичка того человека, которым он был раньше, начинает исчезать.

Я отбрасываю молоток в сторону, наклоняюсь вперед и провожу кончиком пальца по ране на его горле – той самой, которую оставила Сара. Гордость вспыхивает в моей груди, как фейерверк.

Встав на ноги, я обхожу его искалеченные ноги, пока не оказываюсь возле головы, и хватаю его за плечи. Крики переходят в хныканье, пока я тащу его по полу к задней части хижины, где к стене прикреплены два больших бруска.

Крест с кожаными наручниками.

Ворча, я поднимаю искалеченного Клавдия, прижимаю его к балкам и наваливаюсь на него всем своим весом, чтобы он не упал. А потом хватаю его руку и заключаю в кожаный наручник.

Он пытается отдышаться; кровь стекает по его лбу.

– Тристан, – шепчет Клавдий, икая на полуслове. – Пожалуйста.

В ответ на его мольбу я лишь улыбаюсь и продолжаю пристегивать второе запястье.

– Ты больше не хочешь играть?

– Нет, – шепчет он хриплым голосом.

Я опускаюсь на корточки, свожу его ноги вместе и под его крики привязываю лодыжки к нижней части креста.

Встав на ноги, я смотрю ему в глаза. В моем взгляде сквозит отвращение:

– Я тоже не хотел, чтобы ты играл с леди Битро. А теперь мы здесь. Из-за тебя.

– Я не…

– Ш-ш-ш, – я прижимаю пальцы к его губам. – Больше никаких слов, или я отрежу твой член и засуну его тебе в рот.

Я отступаю, осматривая крест: важно убедиться, что Клавдий крепко привязан.

– Должен признаться, я предпочитаю огонь, – я перемещаюсь по маленькой комнате к шкафам, роюсь на полках, пока не нахожу разделочный нож. А потом верчу его перед лицом, рассматривая острый край. – Но наказание должно соответствовать преступлению.

– Я не совершал преступлений, – хрипит Клавдий; его голос слабый и жалкий.

– Ты прикоснулся к тому, к чему не имел права прикасаться. Знаешь, я ведь совсем недавно пришел к выводу, что она принадлежит мне. – Вернувшись к кресту, я скольжу лезвием по его левой руке, пока не добираюсь до указательного пальца. – А тот факт, что ты теперь знаешь, какова на ощупь ее кожа… Ну… для меня это неприемлемо.

Я вдавливаю изогнутую часть ножа в кончик его пальца и скольжу вниз, чувствуя, как его плоть отслаивается от кости, словно кожура от яблока. Он кричит, тело бьется о тугие кожаные крепления.

– Уже больно? – спрашиваю я, склонив голову. Как только тонкий кусок оказывается у ладони, я отрываю его и подношу к его лицу. – Довольно мерзко выглядит, правда?

Тело Клавдия сотрясается с такой силой, что крест начинает дрожать.

– Один есть, осталось девять! – я понижаю голос: – Знаешь… это так весело. Напоминает мне о детстве… когда ты помогал моему брату избивать меня до полусмерти.

Ярость захлестывает меня с головой. Отбросив кусок кожи, я придвигаюсь к его руке.

– Пожалуйста, Боже! – плачет он.

Усмехаясь, хватаю его второй палец.

– Теперь я твой бог. И я не слышу твоей мольбы.

Я всматриваюсь в каждый уголок бального зала. Снова и снова мои глаза мечутся из одной стороны в другую, ожидая увидеть коренастую фигуру лорда Клавдия. Но его нигде нет. При этом его отсутствие никак не облегчает моего беспокойства и не тушит угли гнева, пылающие в моей груди.

В душе уже зреет сожаление, что я не прикончила его при первой же возможности; страх шепчет мне о том, что, быть может, он нашел себе другую добычу – ту, что не прячет кинжалы у себя на бедре.

Майкл сидит рядом со мной, наблюдая за танцевальной площадкой. Его мать и мой дядя уже ушли спать. В блестящей керамической плитке отражаются улыбки людей, пьющих и танцующих всю ночь напролет. У меня создается впечатление, будто я смотрю шоу. Сотни людей живут в альтернативной реальности, настолько разнящейся с моей собственной.

Впрочем, так происходит во всем. Разве нет? Мы сочиняем сказки и истории, выстраивая повествование, от которого зависит отношение к нам. А в некоторых случаях – и условия жизни других людей.

– Вам хорошо? – спрашивает Майкл, впервые за весь вечер вступая со мной в диалог.

Я улыбаюсь:

– Прекрасно.

Он встает, протягивая руку:

– Потанцуем?

Мои брови поднимаются, тошнота дразнит пищевод, но я вкладываю пальцы в его ладонь и иду за ним на танцпол, надеясь, что никто не увидит дыру на подоле моего платья.

Бальный зал освобождается, люди отходят подальше, чтобы освободить для нас место.

Меня начинает мутить.