– Отец разговаривает с тобой лишь потому, что ты родился первым, – шиплю я. – По крайней мере, когда он уделял внимание мне, делал это из любви. Ему нравилось мое общество.
Лицо Майкла каменеет, голос снижается до смертельного шепота:
– Убеждай себя в чем хочешь, брат. Но я-то слышал его слова. Он говорил, что жалеет, что ты вообще появился на свет.
Сердце в груди замирает.
– Ты лжешь.
– Мы все жалеем, – он придвигается ближе. – Ты пятно на нашем имени, Тристан. Вот почему никого не волнует, когда ты исчезаешь на несколько дней. Мы все надеемся, что ты не вернешься, но по какой-то причине ты не понимаешь намеков и продолжаешь возвращаться назад.
Я сглатываю густой комок в горле, разрывая зрительный контакт и пытаясь заткнуть зияющую рану, которая разверзлась в центре моей груди.
– Верни рисунки, Майкл, – шепчу я. Мой голос надламывается на его имени.
– Знаешь что? – Он прищелкивает языком. – А почему бы тебе не пойти… и не забрать их самому?
И бросает этюдник в огонь.
– Нет!
Я бегу к камину, протягиваю руку, но пламя поднимается все выше, потрескивая и пожирая бумагу как топливо. Внутри меня что-то ломается.
Обуреваемый яростью, я разворачиваюсь и бросаюсь на брата. Я на три года младше и гораздо слабее в физическом плане, но все равно сбиваю его с ног, и мы оба падаем на пол.
– Я убью тебя, – рычу я, обхватывая руками его шею.
Черная ярость бушует в каждой частичке меня. Зависть оттого, что он отнял внимание отца, смешивается с горечью, вызванной разрушением единственной значимой для меня вещи. Моих набросков.
Они – это все, что у меня было. Моя компания. Мои единственные друзья.
Он наваливается на меня и отбрасывает в сторону. Я лечу через всю комнату и ударяюсь спиной о деревянный пол. Застонав, переворачиваюсь на спину, зажмурив глаза от боли в позвоночнике. И тут резкая боль пронзает лицо, агония прокатывается сквозь тело, заставляя кричать во все горло.
Что-то жидкое попадает мне в глаз. Я пытаюсь моргать, из-за чего зрение только мутнеет. Кровь стекает по щеке и просачивается сквозь губы, оседая на языке металлическим привкусом и вызывая рвотный рефлекс.
Голова, одурманенная болью, начинает кружиться. Я провожу ладонью по лицу – пальцы тотчас становятся скользкими.
Надо мной нависает размытая фигура Майкла. В его руке зажата кочерга.
– Теперь ты даже не похож на него, – усмехается брат, сплевывая на мое разбитое лицо. – Посмотрим, как теперь он будет любить обезображенного урода.
