— Добровольно, — всхлипнул Милош. — Она нашла его. Сказала… сказала, что хочет стать… лекарством. Что только так можно понять, как обратить «Шум». Она сама это устроила. Её исчезновение… это была приманка. Чтобы вытащить Кросса из тени. Чтобы заставить Aethelred и… и других… показать себя.
Вся его миссия — спасение сестры, искупление вины — рассыпалась в прах. Основание, на котором он стоял последние недели, оказалось ложью.
Люсия. Его маленькая сестра. Не жертва. Игрок. Фигура, которая сама двинула себя на доску. Его миссия по спасению превратилась в фарс.
— Где они? — его голос был глухим.
— Швейцария, — выдавил Милош. — У него там… убежище. Старый военный бункер… «Редюи». Переоборудован под частную клинику. Неприступная крепость… Я слышал, как он говорил ей… — Милош вдруг замолчал, его глаза расширились.
— Что говорил?
— Что он не может её вылечить… потому что он сам… он сам первый. Первый успешный «выпускник». Он не создатель. Он… продукт. Он пытался на ней понять, что с ним сделали…
Хавьер отпустил его. Милош мешком осел на пол, беззвучно рыдая.
Вся конструкция рухнула. Кросс — не ключ. Он — замок. Люсия — не заложница. Она — доброволец в самоубийственной миссии. А он, Хавьер, — всего лишь слепой бульдозер, которого использовали, чтобы расчистить дорогу.
Он вышел из лачуги. Снаружи ничего не изменилось. Тот же тяжёлый воздух, тот же запах гнили. Он смотрел на чёрную, маслянистую воду. Он нашёл то, что искал. Но правда оказалась грязнее и мутнее, чем эта вода.
Его вина не стала меньше. Она просто потеряла смысл.
Как спасти того, кто не хочет, чтобы его спасали? Как искупить вину перед тем, кто сам шагнул в огонь?
Он достал из кармана телефон. Открыл последнее сообщение от Люсии. Голос, оборванный на полуслове.
Теперь он слышал в нём не страх.
Он слышал в нём решимость.
И это было хуже всего.
Дешёвый пансион в Гринденвальде.
Из щелей в рамах тянуло холодом, который пах хвоей и снегом. Этот влажный, пронизывающий холод заставлял старую рану в боку ныть без перерыва. За мутным стеклом — открытка, за которую люди платили состояния. Пик Эйгер царапал небо, как зазубренный осколок стекла. Ледники сползали по склонам застывшими, мёртвыми реками.
Хавьер не смотрел.
Его мир сжался до тусклого экрана старого ноутбука. Выцветшие схемы бункера «Редюи» — прощальный подарок от «Эха». Синие линии вентиляции, красные пометки аварийных выходов. Он смотрел на них, пока они не начали плыть перед глазами, отпечатываясь на сетчатке.
Он работал молча, методично.
Он выкладывал на застиранное покрывало предметы, один за другим. Тридцать метров чёрной альпинистской верёвки. Несколько лёгких карабинов. Старый ледоруб. Пистолет Макарова и одна запасная обойма.
Не арсенал. Инструменты.
Каждый затянутый узел, каждый щелчок карабина был шагом назад — возвращением в мир, который он ненавидел. Эти выверенные движения держали его на плаву, не давая утонуть в голосе охранника из джакартской лачуги. Голос, воняющий дешёвым алкоголем и потом.
Помочь. Блядь.
Он поднял ледоруб. Сталь вытягивала из ладони тепло. Ладонь, которая помнила гладкость рукояти резца. Когда-то давно он вырезал для Люсии маленькую птичку. Руки пахли стружкой. Руки, которые умели создавать.
Он взвесил ледоруб. Инструмент, чтобы цепляться за жизнь на ледяном склоне. В его руке он ощущался иначе.
Как ключ. Как лом. Как оружие.
Он подошёл к балкону, толкнул стеклянную дверь.
Воздух здесь был другим. Не тяжёлая, гнилостная влага Джакарты. А стерильный, разреженный холод, который царапал лёгкие при каждом вдохе. Он пах снегом и пустотой.
Внизу, на склоне, маячила клиника. Уродливый шрам из стекла и бетона на теле горы.
Хавьер вернулся в комнату.
Молча натянул чёрную одежду. Проверил, как сидит пистолет в кобуре под курткой. В потемневшем зеркале на дверце шкафа отразился силуэт. Он не стал вглядываться. Не хотел знать, кто это.
Его война закончилась. То, что он делал сейчас, было не спасением.
Это было исполнение приговора.
Чьего — он и сам уже не знал.
Воронов
Воздух в фургоне «Мерседес» — густой, спёртый — давил на виски. Пахло горячим пластиком, остывшим кофе и чем-то ещё. Раздражением.
Воронов ненавидел тесноту. Она была оскорбительна. Как плохая проза.
— Помехи, майор.
Голос техника, молодого парня по имени Антон, был тонким, почти писклявым. Пальцы техника бегло стучали по клавишам, но мониторы выдавали лишь серую, рябящую статику.
— Алгоритм плавающий. Не стандартный. Нас видят. И целенаправленно глушат.
Воронов медленно перевёл взгляд на Лебедева. Капитан сидел в углу, погружённый в свой планшет. Единственный спокойный объект в этой вибрирующей от нервов коробке. И это бесило Воронова больше, чем шум на экранах.
— Они нас видят, — произнёс Воронов, придавая голосу отеческую усталость. — Ослепили. Значит, знают, что мы здесь. План нужно корректировать. Мы не можем идти вслепую. Это тактически безграмотно и… неэстетично.