Швейк жив! полностью

Швейк. Осмелюсь доложить, не думаю ни о чем.

Врач. Himmeldonnerwetter! Он таки вообще ни о чем не думает! Почему же ты, сиамский слон, не думаешь?

Швейк. Осмелюсь доложить, потом, что на военной службе этого не полагается. Когда я несколько лет назад служил в Девяносто первом полку, наш капитан всегда нам говорил: «Солдат не должен думать, за него думает его начальство. Размышления никогда не доводят…»

Врач. Молчать! Ты вовсе не идиот, Швейк, ты хитрая бестия и пройдоха! Понимаешь?

Швейк. Так точно, понимаю.

Врач. Сказано молчать? Слышал?

Швейк. Так точно, слышал, «молчать».

Врач. Кругом! Марш!

(Швейк отдает честь и, держа костыли под мышкой, строевым шагом направляется к двери)

Врач. Парень здоров как бык, симулирует да к тому же болтает и издевается над своим начальством. Он думает, что мы здесь только для потехи, что военная служба – шутка, комедия.

Швейк (выйдя за дверь, негромко напевает).

Львова (утирает слезы). Как сурово было при старом режиме! Забрали на службу калеку! Хорошо, что ты, Ярославчик, со своим ревматизмом перешел на нашу сторону. А в плену, бедненький, чуть не умер от тифа. После всех перенесенных болезней тебе надо беречь здоровье, а ты даже не даешь докторам себя осмотреть. Мне не нравится, что ты часто держишься за бок. Надо проверить печень.

Гашек (отмахиваясь от жены). Моя печень в полном порядке. Не порть прекрасный вечер глупыми причитаниями. Давай лучше подыграем актерам. Пошли на сцену.

(Гашек хватает жену за руку и выбегает с ней на сцену. Шура упирается)

Львова (с испугом). Я не умею играть.

Гашек. Зато я прирожденный актер. Много раз выступал в кабаре.

Львова. Нас освистают. Я плохо говорю по-чешски.

Гашек. Не беда! Будешь венгерской прислугой. Эй, Карел. (на сцене появляется Нолль, уже переодетый в военную форму) Сыграем Швейка и старого сапера Водичку?

Швейк (берет под козырек) Яволь, пан списователь!(почти без перехода) Водичка, спасибо за угощение. Мне пора идти на Шпроньскую улицу, дом шестнадцать.

Водичка. Я тебя провожу. Не таков старый сапер Водичка, чтобы оставить друга одного, когда он идет в мадьярский дом. Ты этих мадьяров не знаешь. Сколько раз мы, чехи, с ними дрались. Короче говоря, мадьяры – шваль!

Швейк. Иной мадьяр не виноват в том, что он мадьяр.

Водичка. Как это не виноват? Попробовал бы ты попасть в такую переделку, в какую попал я, когда в первый день пришел на курсы. Какой-то балда начал нам на доске чертить и объяснять, что такое блиндажи, как делают основания и как производятся измерения. Черт побери, думаю, для чего я, собственно говоря, на фронте записался на эти курсы: для того, чтобы удрать с фронта или чтобы вечерами чертить в тетрадочке карандашиком, чисто школьник? Отправился я вечером в Кираль-Хиду и со злости только о том и думал, как бы найти тихий кабачок, надраться там, съездить кому-нибудь по его мадьярскому рылу и с облегченным сердцем пойти домой. Но человек предполагает, а бог располагает. Нашел я у реки среди садов подходящий кабачок: тихо, что в твоей часовне, все словно создано для скандала. Только я съездил по морде двум посетителям, как на меня насели восемь гусар. Я спьяна и не заметил, как они собрались в соседней комнате. Гоняли меня по садам всю ночь. Разве это люди? Скоты!

Швейк. Ну вот мы и пришли (читает вывеску) «Скобяная торговля господина Каконя». Ты бы лучше подождал здесь, пока я сбегаю на второй этаж.

Водичка. Оставить тебя одного? Плохо, брат, ты мадьяров знаешь, сколько раз я тебе говорил! Я его как хрясну…

Швейк. Послушай, Водичка, дело не в мадьяре, а в его жене. Ведь когда мы с твоей кельнершей Руженкой сидели за столом, я же тебе объяснил, что несу любовное письмо от своего обер-лейтенанта и что это строгая тайна. Мой обер-лейтенант заклинал меня, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала. Ведь твоя кельнерша сама согласилась, что это очень секретное дело. Никто не должен знать о том, что господин обер-лейтенант переписывается с замужней женщиной.

Водичка (упрямо). И ей заеду, мне все равно. Плохо, брат, ты старого Водичку знаешь.

Швейк. Ладно уж, пойдем вместе.