Швейк жив! полностью

Шура (с испугом) Ярославчик! На тебе лица нет. Тебе следует отдохнуть!

Гашек. Ни слова, женщина! Мы со Швейком назначили друг другу свидание после войны, а все войны закончились: и империалистическая и гражданская. Так дай же нам отпраздновать!

(обнимает Нолля и покидает сцену, оставив жену, которая в ужасе заламывает руки)

Дом Гашека под замком в Липницах, последнее пристанище писателя. Скромный деревенский дом, с еще незавершенным ремонтом. Дом обставлен тяжелой мебелью в старочешском стиле: стол, две лавки, восемь стульев, полки под керамику. В углу стоит узкая железная кровать. На столе – самовар, на стене на ленточке висит балалайка.

Гашек на сцене читает газету, появляется Климент Штепанек. Гашек раздраженно отбрасывает газету.

Гашек. Какая низость!

Штепанек. Вы о чем, пан Гашек?

Гашек. Фельетон Ивонны о Генуэской конференции. Все это уже было «Народных листах», чтобы опорочить советскую делегацию. Бедолага обозреватель «Народных листов» столько народу перебил руками большевиков, что, наверное, кричит во сне со страху. Амфитеатрова, Аверченко, Короленко – никого не пощадил. Максим Горький, по его уверениям, повешен Чрезвычайкой. Наконец, краса и гордость русской литературы – сам Лев Николаевич Толстой расстрелян большевиками в Москве за несогласие с Чичериным. Он, правда, умер своей смертью много лет тому назад, но буржуазную прессу такая мелочь не смущает. И вот теперь Ивонна внесла лепту в бесстыдную травлю товарища Чичерина, не постеснявшись потревожить тени давно усопших писателей. Мое терпение лопнуло! Садись, я буду диктовать некролог по пани Ольге Фастровой.

Штепанек (раскладывая письменные принадлежности, говорит про себя). Грустное известие. Сегодня мне не придется посмеяться.

Гашек. Пиши! Известие о смерти госпожи Ольги Фастровой повергло меня в крайнее изумление. Живу я не в Праге, а потому узнал об этом с некоторым опозданием. В известии о трагической кончине знаменитой чешской журналистки есть нечто весьма трогательное. Сперва я даже не хотел ему верить, и, лишь взяв в руки «Сучку»…

Штепанек (озадаченно) Так прямо и писать: «Сучку».

Гашек. Пиши: взяв в руки газету «Национальная политика» и прочитав фельетон о цилиндре Чичерина, я окончательно убедился, что произведение это создавалось в предчувствии смерти. Пани Ольга Фастрова еще не успела дописать фельетон, а у нее уже начали синеть ногти, как бывает при приступе холеры. В половине одиннадцатого она попросила послать на Винограды за священником. При полном молчании собравшихся у ее постели пани Ольга Фастрова слабым голосом заявила его преподобию: «На белом платье прекрасно смотрятся складки и равномерно расположенные украшения в виде ажурной строчки, как указано на рисунке, прилагаемом к выкройке… Завещаю помнить, что декольтированные пожилые дамы из хорошего общества должны пудрить животы». Вскоре она потеряла сознание и уже не приходила в себя. В её последних словах чувствуется неодолимая энергия, которая отличала Ольгу Фастрову во всем ее неутомимом труде во имя культурного возрождения чешской женщины. Все!

Штепанек (смахивая слезу) Как печально! Сколько ей было лет?

Гашек. Эта стерва нас с тобой переживет. Меня во всяком случае.

Штепанек. Ой! Прилично ли писать некролог о живом человеке?

Гашек. Обо мне писали.

Штепанек. Напечатают ли газеты?

Гашек. Пошлешь в «Руде право», газету чешских коммунистов. Мы, коммунисты, никогда не деликатничали с врагами!

Штепанек. Пошлю, пан Гашек. А вот и сам пан почтмейстер идет.

Штепанек почтительно пропускает вошедшего почтмейстера и покидает трактир, В почтмейстере при некотором желании можно узнать товарища Сорокина.

Почтмейстер. Пан списователь! На ваше имя получен телеграфный перевод (сверяется с квитанцией и делает паузу, боясь озвучить огромную по деревенским понятиям сумму) на три тысячи крон.

Гашек. Я знаю. Аванс от издателя Сынека. Однако ваш почтальон отдал мне всего сто крон.