Швейк жив! полностью

Штепанек. Утром 3-го января. Наш доктор, пан Новак, дал заключение, что от воспаления легких и сердечной слабости. Кто знает? Я простой писарь, но мне кажется, что он себя сжег. Совсем себя не жалел. Такие вот дела.

Панушка. Где пани Шура?

Штепанек. Наверху. Она как обезумела и, конечно, не в состоянии распоряжаться приготовлениями к погребению. Все заботы на мне.

Панушка. Когда похороны?

Штепанек. Намечены на воскресенье, но пан священник не позволяет хоронить на католическом кладбище. Говорит, что покойный был безбожником. Разрешает похоронить только у самой стены, где зарывают самоубийц.

Панушка. Ярда был равнодушен к предрассудкам.

Штепанек. Тогда я скажу пану священнику, что мы согласны на самоубийц. Откровенно говоря, наш священник имеет зуб на пана списователя и ни за что не согласится провести церковный обряд. Оно и к лучшему, потому как платить нечем. Даже гроб пришлось заказать в кредит.

Панушка. Как это нечем платить? «Швейка» раскупают как не раскупали ни одну книгу на чешском языке. Издатель Сынек буквально купается в золоте.

Штепанек. Жена пана Сынека вчера приезжала из Праги за рукописью последней части, которую успел надиктовать пан Гашек. Но денег на похороны не дала, как мы не просили. Сказала: муж запретил.

Панушка. Я оплачу необходимые расходы.

Штепанек. Спасибо, пан академический художник. Ну а то немногое, что Сынек присылал, пан Гашек сразу тратил. Любой мог обратиться к нему за помощью и отказа не получал. Знаете, меня больше всего поразило, что от его обуви остались одни только русские валенки. А ведь у него, кроме валенок, была хорошая пара ботинок, купленная, как сказала пани Шура, в самой Праге на Вацлаваке.

Панушка. Украли?

Штепанек. Исключено! Даже если бы какой вор по ошибке украл, то сам бы и вернул с извинением. Пана Гашека здесь любили. Вот увидите – все Липницы придут в уголок самоубийц. Учитель Мареш, с которым пан Гашек то ссорился, то мирился, обещал привести весь хор «Сокола» и исполнить на могиле друга «Гей славяне!» Все придут… Думаю, он перед смертью успел подарить свои ботинки какому-нибудь нищему. Ну я побегу распорядиться насчет могилы.

Панушка. Иди. А я займусь посмертным портретом друга.

(Штепанек уходит, Панушка устанавливает мольберт, садится на стул рядом со скамейкой, на которой лежит тело Гашека, и вынимает из кармана бутылку коньяка)

Хороший коньяк, Ярда. Жаль, придется пить одному. Про здрави!.. Что я месу, скотина! За упокой твоей души! (выпивает прямо из горлышка, берет в руки карандаш и начинает рисовать, поглядывая на недвижимого друга)

Стук в дверь, на который углубленный в рисование портрета Панушка не отвечает. Стук повторяется и через некоторое время входит молодой человек в зимнем платье. Это журналист пражской «Трибуны» Михал Мареш.

Журналист. Пан академический художник Панушка, если не ошибаюсь? Простите, я хотел бы взять интервью у пана Ярослава Гашека?

Панушка. Он вам слова не скажет (делает глоток из бутылки)

Журналист. Почему? (Панушка, не отрываясь от бутылки, делает трагический жест рукой, показывая на скамью. Журналист подходит к телу Гашека и восклицает) Иезусмария!..Какая удача!..То есть какое горе!

Панушка. А ты, собственно, кто такой?

Журналист. Корреспондент пражской газеты «Трибуна». В утреннем выпуске «Трибуны» появилась заметка о том, что Ярослав Гашек якобы скончался. Под знаком вопроса. Никто не поверил, абсолютно никто. Когда я заикнулся, что надо съездить на похороны, надо мной абсолютно все посмеялись. Сказали, что я не знаком с Гашеком. Он такой мистификатор, каких свет не видывал. Дескать, постоянно появляются вести о его смерти, то в России, то в Македонии и прочих местах. Эгмонт Киш, неистовый репортер, который хорошо знал пана Гашека, так и сказал: «Глупости! Как Ярда может умереть? Ему нет и сорока лет».

Панушка. Тридцать девять. Сорок исполнится только в апреле… Исполнилось бы, эх! (опять прикладывается к бутылке коньяка)