– Упаси Бог, какие взятки! – разводит руками городничий. – На меня был сделан тайный донос, умоляю – не давайте ему веры. Враги мои желают моей погибели. Церковь при богоугодном заведении начали строить, но она волею Божьею сгорела от молнии.
Хлестаков ничего не может понять. Какая церковь? Какая молния? Откуда взялся человек, склонившийся над его постелью? Он похож на главу администрации, но, с другой стороны, за Антон Антоновичем не водилось привычки переодеваться и носить на боку шпагу.
– Антон Антонович, почему вы в карнавальном костюме? – спрашивает Хлестаков.
Слово «карнавал» порождает в его голове какие-то ассоциации, он хлопает себя по лбу и восклицает:
– Ба, вспомнил! Маски-шоу! Неужели то был розыгрыш? Ну вы даете, коллеги! Я чуть инфаркт не схватил! Где я вообще?
Добчинский, переминающийся за порогом, не может утерпеть, чтобы не вступить в разговор с приезжим. Он высовывается из-за широкой спины городничего и издает комариный писк.
– В пятом нумере-с под лестницей, где в прошлом году подрались господа офицеры.
Городничий оттесняет Добчинского и с умильной улыбочкой на грубом лице произносит длинную тираду:
– Мы, прохаживаясь по делам должности, вот с Петром Ивановичем Добчинским, здешним помещиком, зашли нарочно в гостиницу, чтобы осведомиться, хорошо ли содержатся проезжающие, потому что я не так, как иной городничий, которому ни до чего дела нет; но я, я, кроме должности, еще по христианскому человеколюбию хочу, чтоб всякому смертному оказывался хороший прием. И что я вижу? Ваше превосходительство изволило остановиться в самом скверном номере. Здесь нет света и сыровато.
Хлестаков, у которого в глазах еще не просветлело, согласно кивает головой.
– Темно как в бабушкином погребе. В детстве как-то забрался в погреб, а крышка возьми и захлопнись. Натерпелся страха!
– Весьма сочувствую вашему превосходительству!.. Батюшки, да тут и клопов целое войско! Выделывают артикулы повзводно и поротно!
– Клопы! – при этом слове Хлестаков вскакивает с постели. – Сейчас же меняю номер. Здесь есть хороший отель? Пятизведный или хотя бы четырехзвездный?
– Увы, это лучшая гостиница в городе. И везде клопы-с, такие живучие, что ничем их не извести. Я бы дерзнул предложить… Нет, не достоин.
– Что такое?
– Я бы дерзнул… У меня в доме есть прекрасная для вас комната, светлая, покойная… Не рассердитесь – ей-Богу, от простоты души предложил.
– Куда угодно из этого склепа подальше от клопов. Я заплачу за беспокойство… – Хлестаков ищет карман, чтобы достать бумажник, но внезапно обнаруживает, что он в одних трусах. – Где мои брюки?
– Сию минуту, ваше превосходительство. Эй, дворовый!
На крик городничего в номер входит Осип, слуга Хлестакова. Он лениво почесывается под мышками.
– Наряди барина, – приказывает городничий.
– Кого-с? Я в первый раз…, – развязано начинает Осип, но не успевает закончить фразу, как получает в ухо от скорого на расправу городничего.
– Молчать, скотина! Я тебе морду разобью!
Осип благоразумно замолкает и принимается за дело. Придерживая покрасневшее ухо, он разыскивая по всей комнате разбросанные вещи барина. Между тем городничий считает своим долгом развлечь ревизора светской беседой.
– Благородный человек не может без слуги. Хотя у нас в полку в четырнадцатом году в заграничном походе, когда мы Париж брали, господа офицеры обходились без посторонней помощи. Вообще сапог не снимали, так и спали на бивуаках. Простите старика, ветерана Отечественной войны. Как вижу просвещенного человека, сейчас же тянет на воспоминания.
– Вы ветеран Великой Отечественной? – с уважением осведомляется Хлестаков. – По вам не скажешь, вы довольно молодо выглядите для ветерана.
– Ветеран-с, и Анну четвертой степени имею. Давно было. В четырнадцатом году.
Хлестаков прикидывает что-то в голове и недоверчиво переспрашивает:
– Тысяча девятьсот четырнадцатый? Неужели вы ветеран Первой мировой?
– Отечественной, осмелюсь заметить. С заграничного похода до нынешнего тысяча восемьсот тридцать шестого года от Рождества Христова прошло двадцать лет и два года. Эх, незаметно летит времечко! – вздыхает городничий, вспоминая былые дни. – Впрочем, ваше превосходительство, я вижу, что смущаю вам. Мы выйдем в коридор, подождем, пока вас оденут.
Городничий делает на цыпочках покидает номер, подталкивая толстым пузом Добчинского. Хлестакова стоит в тяжких раздумьях и приходит к единственно верному заключению, что Антон Антонович впал в маразм.
– Тысяча восемьсот тридцать шестой год! Маразматик! Привет от старика Альцгеймера!
Осип приносит светлые суконные панталоны, подает их Хлестакову. Тот недоуменно смотрит на платье петербургского модника.
– Блин, что за старпёрские кальсоны? Это не моё.
– Знамо, не ваше, – ворчит Осип. – Моего барина Ивана Александровича Хлестакова, чиновника из Петербурга.
– Так ведь я Хлестаков Иван Александрович, начальник отдела благоустройства, дорожного и жилищно-коммунального хозяйств. Выходит, мы однофамильцы или дальние родственники?