Осип, как верный слуга, решительно пресекает попытку неизвестного полуголого человека набиться в родственники его барину.
– Я всю родню барина знаю. Не припомню вас. У вас небось и чина нету?
– Нет. Если бы я в прокуратуре служил, тогда, конечно, присвоили бы классный чин.
– А мы с барином коллежский регистратор, – гордо заявляет Осип. – В департаменте служим-с.
Из-за двери раздается рык городничего:
– Ваше превосходительство, не прикажите ли прислать более расторопного слугу? Этого надо выпороть за нерадение!
– Сей минут! Почти готово-с! – громко отзывается Осип и тихонько ворчит. – Выпороть да морду набить… Каждый, который в треуголке, готов руки распустить… у меня спина, чай, не казенная… и морда тоже.
– Он чокнулся, еще и саблю нацепил, – бормочет Хлестаков. – Стал косплеером на старости лет… сейчас полно таких… Переодеваются в героев фильмов и комиксов, мечами размахивают.
С помощью Осипа он пытается натянуть панталоны, они узки. Синий фрак и полосатый жилет, который принес Осип, тоже тесны и грозят лопнуть.
– Что за косплейская одежда? Фалды точат! Дойду до торгового центра и сразу куплю нормальные брюки и пиджак.
– Помилуйте! – в голосе Осипа звучит обида за барина. – Сукно такое важное, аглицкое! Рублев полтораста один фрак станет! Только барин у меня непутевый, как проиграется, рублей за двадцать спустит. Извольте полюбоваться в зеркале.
Хлестаков следует совету слуги, подходит к потемневшему от времени и засиженному мухами зеркалу, оглядывает себя и вопреки уверениям Осипа остается при своем первоначальном мнении.
– Нелепый наряд! В каком веке такое носили?
Внезапно он останавливается как громом пораженный и внимательно оглядывает всю обстановку полутемного номера. Ему бросаются в глаза жестяной умывальник, латунный таз, треснутый фаянсовый кувшин, ночной горшок под кроватью, позеленевший канделябр с оплывшей сальной свечой. Он смотрит на лубочную картинку с продавцом сбитня и дрожащим голосом спрашивает Осипа:
– Э-э… скажи-ка, приятель, какой нынче год?
– Кажись, барин, вы тоже загуляли, – понимающе ухмыляется слуга. – Осьмсот тридцать шестой год на дворе.
– Тысяча?
– Чаво?.. Да-с, тысяча осьмсот тридцать шестой.
– Не гони! – отмахивается Хлестаков. – Ты, верно, тоже из компания реконструкторов? И комнату обставили на старинный манер. Вот я выйду на улицу и разоблачу ваш розыгрыш!
Хлестаков выбегает из нумера, стремительно шествует через трактир, не обращая внимания на склонившегося перед ним городничего и окаменевшего Добчинского. Он пинком распахивает дверь трактира и выходит на улицу. Перед ним Глупов первой половины 19 века. Хлестаков открывает рот от изумления и таращит глаза. Он зажмуривается, трясет головой, пытаясь избавится от наваждения, но когда он открывает глаза, картина остается неизменной. Нельзя сказать, что Глупов неузнаваем. В сущности, за два почти столетия в провинции не так уж много изменилось. Вдоль улицы выстроились одно- и двухэтажные дома, часть из них знакома Хлестакова, часть перестроена и надстроена. Но вывески на торговых и ремесленных заведениях совершенно другие: «Иностранец Иван Пяткин», «Шорная мастерская», «Пух и перо купец Петухов», «Сенный склад». Улица перед трактиром гостиницей представляет собой две рытвины, заполненные жидкой грязью. В лужах хрюкают тощие свиньи. На улице не заметно ни одного автомобиля, только крестьянские телеги с бородатыми мужиками в домотканой одежде. Босоногий мальчишка погоняет прутиком стаю гогочущих гусей.
– Жесть! – растеряно шепчет Хлестаков. – Это, кажется, Дзержинского, бывшая Покрово-Спасская, – «Иностранец Пяткин»! Здесь же салон сотовой связи, а где шорная – там продают автозапчасти.
Пытаясь найти рациональное объяснение всему увиденному, он с надеждой обращается к городничему, поспешившему выйти за ним на улицу.
– Антон Антонович! В Глупове снимают кино про старые времена? Или рекламный ролик к выборам? Чтобы показать контраст с мрачным прошлым и светлым настоящим по вашим управлением? Креативно!
Видно, что городничий не понимает, о чем говорит ревизор. Впрочем, старый служака даже не старается уловить суть обращенных к нему слов. Он полностью поглощен мыслью о том, как бы поскорее отвлечь ревизора обильным угощением, уже приготовленным попечителем богоугодных заведений Земляникой.
– Ваше превосходительство! – кланяется он Хлестакову. – Не угодно ли осмотреть богоугодные заведения? Там и закусим.
Он машет рукой. К трактиру подкатывают ожидавшие поодаль дрожки. Городничий предупредительно поддерживает ревизора под локоть и подводит его к конному экипажу. Хлестаков так ошеломлен всем увиденным, что без сопротивления дает себя усадить. Довольный городничий усаживается напротив него и приказывает кучеру:
– Гони в богадельню!