Городничий подмигивает квартальному, тот тотчас же подливает вино в бокал высокого гостя. Хлестаков чувствует себя просветителем, который может вывести слушателей из мрака невежества. Это новое ощущение вдохновляет его не меньше, чем вино, которое чудесным образом не иссекает в его бокале. «Вдова Клико» давно выпита, из погреба принесли домашнюю настойку, но она шибает с ног еще сильнее, чем французское шампанское. Впрочем, Хлестаков уже не различает вкуса выпитого.
– О опять шампусик! Как кстати! Из всякого несчастья, господа-товарищи, можно извлечь пользу. Уж если я попал в ваше время, то надо искать в этом позитив и пользоваться теми преимуществами, которыми я обладаю. Например, знаниями новейших технологий. Ведь вы наверняка не слышали даже про электричество?
Оказалось, что смотритель уездного училищ Лука Лукич Хлопов все-таки слышал о статическом электричестве. Правда он сильно робеет в присутствии высокого начальства и только под побуждением бескорыстной любви к науке осмеливается вставить несколько слов.
– Как же-с! Лейденские банки. В училище делали опыты. Как кнутом бьет по рукам ученикам, когда они касались опущенного в воду стержня.
– И какая от сего польза? – саркастически осведомляется городничий. – Нешто немецкая банка заменит кнут? Вы, Лука Лукич, только мигните Держиморде, он враз выпорет любого нерадивого ученика так, что тот две недели сидеть не сможет. Куда там немцам!
Все присутствующие громко смеются, сконфуженный Лука Лукич лепечет в свое оправдание:
– Всего один раз опробовали и оставили сие дело. Господь с ним! Потом и банки куда-то пропали, не иначе сторожа на домашние нужды приспособили.
Городничий окончательно припечатывает бесполезные новшества, о которых идут праздные толки.
– Слышно, что из Петербурга в Павловск скоро пустят какую-то чугунную дорогу, по которой будет ездить пароход без лошадей. Пущай! Для увеселения государя императора и высшего общества отчего же и не положить чугунные плиты по всей дороге? Но посчитайте, во сколько такие плиты станут по всей матушке России! Пять городничих, которые были до меня, не смогли замостить камнем Соборную площадь и десять после меня не справятся с оным прожектом. И к чему мостить? Солнышко выглянет, лужи сами подсохнут. На что русскому человеку чугунная или железная дорога, когда он повсюду проберется пешком или на телеге?
– Ну не скажите, – вступается за прогресс Хлестаков. – Электричеству суждено большое будущее. Еще шампусик? Благодарю. От электричества берется свет в домах и на улицах. Такой яркий как солнце.
– Надо же, а мы сидим при свечах, – завистливо вздыхает дочь городничего. – Папенька, маменька, надо нам такой же свет завести.
– То в Петербурге, глупенькая. До Глупова это новшество доберется, когда ты внуков будешь нянчить, – безжалостно развеивает девичьи грезы мать.
– Железные дороги тоже не баловство. Хотя устарели уже. Скоро появятся поезда на магнитной подушке. Прогресс не остановить, хотя иной раз и подумаешь: хоть бы и не было этого прогресса… Взгляните на современную молодежь! … Татухи по всему телу, серьги в носах и языках… Как дикари, ей Богу!..Моя дочка …то есть не моя дочка, а моих хороших знакомых… Маша кличут… она уже два раза губы надувала силиконом и нос поправить собирается.
– Неужели в Петербурге можно нос картошкой переменить на римский? – высказывает неподдельный интерес Марья Антоновна.
– Запросто! И нос и все остальное. Иная доска доской, так бюст надуют, хоть до десятого номера, – Хлестаков делает широкий жест, показывая размер бюста.
– До десяти вершков-с? – плотоядно облизывается квартальный.
– Запросто! – повторяет Хлестаков. – Любое уродство за ваши деньги. Ничего натурального не осталось!
Камера показывает вдохновленное лицо гостя из будущего, вещающего о техническом прогрессе и его неожиданных последствиях. Его слов не слышно, но по широким жестам можно понять, какую поразительную картину он рисует. Квартальный исправно подливает ему вино, Хлестаков осушает бокал за бокалом. Опьянение окончательно овладевает им. Он роняет бокал на навощенный пол, стекло разлетается на мелкие части. Хлестаков поскальзывается на разлившейся луже, чиновники едва успевают подхватить высокое начальство. Поддерживаемый со всех сторон чиновниками, Хлестаков пьяно бормочет:
– Я вижу, у вас все очень запущено… всё исправлю… я попаданец… ик… пардон, мадам… ик… кладезь знаний, неизвестных вашему времени… ни один академик со мной не сравнится… Осмотрюсь здесь, соображу, что к чему – и вверх по карьерной лестнице… Меня должны непременно назначить министром… Для начала – народного просвещения… ик… потом выше и выше… стремим мы полет наших крыльев… ик!
Карьерные виды гостя остаются неизвестными, поскольку он валится в кресло и засыпает. Городничий на цыпочках подходит к храпящему ревизору и, рясясь всем телом, силится выговорить:
– А ва-ва-ва… ва…
– Что такое? – бормочет сквозь сон Хлестаков.
– Ва-ва-ва… шество, превосходительство, не прикажете ли отдохнуть?.. вот и комната, и все, что нужно.