– Я, кажется, всхрапнул порядком. Откуда они набрали таких перин? Помнится, у бабушкина такая была в деревне, отцовское наследство, а тому от деда перешло. Чистый гусиный пух без всякого латекса.
Хлестаков подходит к большому окну, смотрит через стекло в надежде увидеть современный Глупов. Увы, перед ним Соборная площадь первой половины 19 века. Идет дождь, под его струями бредут нищие в мокрой одежде, в грязных лаптях и онучах, с котомками за спинами. Хлестаков отшатывается от этой неприглядной картины и бормочет под нос.
– Вроде проснулся, а как будто страшный сон. По всему получается, что я надолго застрял в чужом времени? Как же жена, дети, павлины? Разыскивают наверняка. Все больниц и морги обзвонили, всех на ноги подняли.
Он задумывается о временных парадоксах.
– С другой стороны, как они могли спохватиться, когда ни жена, ни дети еще не появились на белый свет? Обзвонить морги не получится – телефон-то еще не изобрели.
Думать об этом грустно, он старается взять себя в руки и бодрится.
– Попаданец так попаданец! Такая, значит, судьба. Недаром меня в школе прозвали Ревизором. Надо искать позитив. Что там по пьесе Гоголя Николая Васильевича, великого русского писателя, следует. Да, именно русского! Хохлы обломитесь, он нашу жизнь описывал. По пьесе ревизору, то есть мне, дают взятки.
Мысль о взятках сразу поднимает настроение Хлестакова. Он радостно потирает руки в предвкушении добычи.
– Интересно, как у них в лапу дают? Все-таки другая эпоха. Ба! Я и запамятовал, что вчера городничий мне уже одолжил денег. Я просил двести, а он подсунул четыреста. Вот это деликатность! Галантный век, дворянская порода! Не то что современные чурки, у которых надо вымогать каждую копеечку! Посмотрим, как меня отблагодарят подчиненные градоначальника.
Хлестакову недолго приходится томиться в ожидании пополнения бюджета. Дверь в залу приоткрывается, появляется судья. Он пытается придать себе смелый вид, хотя приглядевшись, можно заметить, что его колени так и ломает.
– Имею честь представиться: судья здешнего уездного суда, коллежский асессор Ляпкин-Тяпкин.
– Прошу садиться, – показывает на стул ревизор. – Давно вершите суд и расправу?
– С восемьсот шестнадцатого был избран на трехлетие по воле дворянства и продолжал должность до сего времени.
– С восемьсот шестнадцатого! Вот это стаж работы! А выгодно, однако же, быть судьей? Взяткоемкое место?
– Я, ваше превосходительство, взяток не беру. Точнее сказать, беру – и даже открыто в этом признаюсь – но беру борзыми щенками.
– А другие чем берут?
– Про других не скажу. Однако же человек слаб. Как не взять благодарность коли дают? Соблазн! Опять же больше по привычке берут.
– Вот-вот! – Хлестаков согласен с судьей. – Привычка вырабатывается. Без отката жизнь скучновата, – добавляет он в рифму.
– Это у нас в крови, ваше превосходительство! В старину взятка даже не считалась за преступление. Господин Карамзин в своей «Истории государства Российского» описывал, как боярам давали волости в кормление. С той поры все и кормятся и в будущем, даст Бог, будут кормиться.
– Вы даже не представляете, как вы правы! – авторитетно подтверждает Хлестаков.
Поощренный вниманием столичного начальства, судья Тяпкин-Ляпукин пускается в умствования, из-за которых прослыл глуповским Цицероном:
– Ваше превосходительство, взять в рассуждение диалектику немецкого профессора Гегеля: «Всё действительное – разумно, всё разумное – действительно». Если благодарность вышестоящему начальству – это бесспорная действительность, каковую всякий может наблюдать, то она разумна. Ergo: не было бы приношение разумным, его бы и не давали в действительности.
Впечатленный безупречностью его объяснений, Хлестаков признает:
– Вы лучше объяснили эту диалектику, чем редактор нашей «Глуповской правды», который хвастает своим философским образованием.
– До всего собственным разумом дошел, – говорит польщенный судья. – Я вот уж двадцать лет сижу на судейском стуле, а как загляну в докладную записку – а! только рукой махну. Сам Соломон не разрешит, что в ней правда и что неправда. Поневоле на диалектику потянет! Ведь каждый народ имеет свое историческое предназначение. Дает-с, так сказать, урок всему человеческому роду. А какой урок дает наше возлюбленное Отечество?
– Какой?
– Наиважнейший-с! Показать всему миру, как не следует устраивать жизнь. В сем наше историческое предназначение-с!
– Русофобией попахивает, – хмурится Хлестаков.
– Никак нет-с, ваше превосходительство. Осмелюсь заметить: славянофильством-с. У нас путь особенный. Не в пример прочим.
– Так мы далеко зайдем.
– В высшие сферы разума-с! Люблю, знаете ли, на досуге воспарить! Борзые и диалектика – две мои страстишки.
– Давайте поближе к разумной действительности. Что это у вас в руке? – спрашивает Хлестаков.
Глуповский мыслитель-судья теряется от неожиданного вопроса и роняет на пол приготовленные заранее ассигнации. Он испуганно бормочет:
– Рекомендательные письма за подписью князя Хованского.
– Хорошие письма! – Хлестаков бросает оценивающий взгляд на ассигнации. – Знаете ли что? Дайте их мне.