Дул порывистый ветер. Он гнал небольшую волну, и лодка покачивалась, что, впрочем, не являлось опасностью для судовождения. Вода в реке была мутной, насыщенной микробами и бактериями, источала гнилостный дух. В округе царила тишина, я не видел ни одной живой души – ни на берегу, ни на приближающейся цепочке голых островов. Мокрый Молчун дрожал от холода, улегся мне под ноги, закрылся лапами от пугающей действительности. Ольга сидела на носу с взведенным арбалетом, напряженно смотрела по сторонам. Временами я косился на ее профиль. Впрочем, не находил в нем ничего интересного и предпочитал наслаждаться видом. Седая мгла по мере продвижения рассасывалась. Из завихрений дыма вырисовывалась центральная часть гигантского мегаполиса. Престижный центр, растянувшийся на многие километры. Ни одного небоскреба к нынешнему времени не осталось, все разбилось в прах и поросло быльем. Оставалась лишь память и невнятная, то зазубренная, то волнообразная масса руин. Что там может поджидать, кроме приключений и великих открытий? Слева от нас красовался самый длинный в мире метромост. Мощью сногсшибательных подземных толчков его оторвало от опор, подбросило в воздух, он переломился в нескольких местах и теперь напоминал застывший поезд, сорвавшийся с обрыва. У соседствующего с ним Коммунального моста не хватало центральных секций – они лежали под опорами, в отдельных местах выступая из воды. От железнодорожного моста, расположенного еще дальше, не уцелело НИЧЕГО, оставалось лишь гадать, куда подевалась эта махина, построенная чуть не в 19 веке. Мы выплывали на середину, лодку понемногу сносило течением. Я налег на весла, чтобы поскорее убраться под защиту островов.
Спокойствие расслабляло. Я снова рылся в своих запущенных мыслях, гнал из головы чудовищный образ отца. Вспышки на правом берегу невольно привлекли внимание. В окрестностях автовокзала и развязки на Южной площади вдруг разразилась чехарда огоньков. Мельтешило в нескольких местах, бились сполохи, озаряя мглистые руины. Словно гирлянда на новогодней елке, в которой перегорела половина ламп. Расстояние и примеси «посторонних» веществ в воздухе скрадывали звуки, казалось, дело происходит в полной тишине. А потом огоньки погасли, и снова навалилась серость.
– Стреляли… – задумчиво пробормотала Ольга, покрепче обнимая арбалет.
– Ты где взяла эту штуку? – поинтересовался я. – Ломанула стрелковый клуб?
– Странно, ты угадал, – усмехнулась она. – На улице Блюхера за студенческим городком имелся боулинг и клуб любителей стрелкового дела. Там стреляли из пневматики, из лука, даже из рогатки и пращи. Подвал, в котором находилось заведение, завалило, но я проникла туда посредством любимой канализации. Заодно и потренировалась. Боевого оружия там не было, но оно ни к чему – в наше время убивать следует бесшумно, согласен?
– Мой автомат тоже бесшумный, – похвастался я.
– Это только кажется, – отмахнулась Ольга. – Он все равно издает какие-то звуки. А арбалет АБСОЛЮТНО бесшумен.
«Если не вслушиваться в хлопок тетивы», – подумал я, опасливо косясь на проплывающие мимо борта клыкастые островки. Правый берег приближался, вырастал из дымки, обретали резкость очертания руин и вздыбленных мостовых конструкций. Я невольно задумался, какой у нас шанс пройти живыми через эту глыбу, распростершуюся к северу километров на пятнадцать?
– Тебе не приходило в голову, что безопаснее обойти город? – пробормотал я. – Расстояние возрастает вдвое, но вероятность радостных сюрпризов…
– Останется точно такой же, не обольщайся, – возразила Ольга. – Я много разговаривала с людьми – и в колонии, и по последнему месту жительства. Среди них были беженцы, пришедшие с окраин. Они считают, что в городе безопаснее. Я не могу подвести научно-доказательную базу, основываюсь только на слухах и на умении отличить правду от вымысла. Но говорят о стаях диких волков, обложивших город и рыскающих по окраинам, о каких-то совершенно невообразимых медведях. О местах так называемого «безвременья» – например, о «Ведьминой плесени». Назови это как угодно – дурным местом, блуждающей энергетической зоной – это такие места, где люди сходят с ума, теряют человеческий облик и, как следствие, погибают. Эти зоны сконцентрированы в основном на окраинах, но бывает, прорываются в город, накрывают какой-нибудь район. Особенно активно это происходит, если ветер дует из центра вирусологии в Кольцово. Или от завода химконцентратов. Нам ведь никогда уже не узнать, чем там в действительности занимались умные дяди и тети. Плюс утечка радиоактивных веществ, радоновая плита, на которой покоится наш город…
Про эту фишку я слышал и раньше. Новосибирск располагался в интересном месте. Копнешь на двести метров – польется радон, радиоактивная вода. Город стоял на природной аномалии – на гранитных плитах с высоким содержанием урана. Двенадцать лет назад все перепуталось, недра выплеснулись наружу…
– В городе, что ни говори, есть какие-то дороги, – продолжала Ольга, – а вне его пределов все смешалось – горы, пропасти, волчьи ямы…
