Режим, осознав масштаб проблемы, попытался что-то предпринять. На верхней палубе корабля ГУЛАГ тщетно пытались понять, что происходило в машинном отделении и в трюмах. В 48 лагерей, особенно затронутых войнами заключенных, направили комиссии для проведения следствия. В кратчайшие сроки были построены новые лагпункты с особым режимом – так начальство надеялось разделить соперничавшие группировки: 194 новых «изолятора», 194 лагеря усиленного режима, 259 новых отделений для женщин, 37 лагерей особого режима. В 1948 году Москва учредила новый тип лагерей – «особлагов», куда предполагалось отправлять «государственных» заключенных, которые расценивались как наиболее «враждебные» власти. Хозяева ГУЛАГа относили к этой категории не опасных рецидивистов из преступной среды, но снова «политических», сидевших по 58-й статье, контр-революционеров, из тех сотен тысяч не подпавших под амнистию 1945 года и утративших всякую надежду выйти на свободу. Администрация ГУЛАГа, собирая их вместе и изолируя, надеялась сдерживать «самые активные элементы», остановить распространение бациллы бунта и справиться с угрозой потерять «тюремную империю». В реальности она уменьшила гетерогенность лагерников, положила конец раздробленности политических и создала в новых лагерях условия для концентрации возмущения и решимости идти до конца, быстро ставшие фатальными для системы. Взрыв приближался. Нужна была только искра. Особлаги были во всех «столицах» ГУЛАГа. Речлаг, «речной лагерь» в полярной тундре Воркуты, Степлаг, «степной лагерь» на пустынных равнинах Казахстана, Озерлаг, «озерный лагерь» на Урале, Берлаг, «береговой лагерь» в Магадане, на Охотском море. А в Норильске Горлаг, «горный лагерь», охвативший своими щупальцами зарождавшийся город, где селились «свободные» люди. Особлаги – это архипелаг в архипелаге. В Норильске, например, в начале 1950-х годов шесть из восьми отделений Горлага, в которых находилось 35 тысяч зеков, образовали ядро группы из более чем 50 лагерей с населением примерно в 140 тысяч человек.174 Лаготделение (ЛО) 384/3 особо строгого режима, было самым чудовищным из всех. Содержавшиеся в нем заключенные работали прикованными к тачкам, как на каторге в XIX веке. ЛО 384/6 было женским и соседствовало с ЛО 384/5. Оба они располагались неподалеку от строящегося «нового» города и были разделены двойной колючей проволокой и высоким забором. Другие лагеря находились чуть дальше, у подножья горного склона, где уходили под землю штреки. «Мы работали двенадцать часов в день, – рассказывает в своих воспоминаниях бывший заключенный – немец Курт Беренс. – К этому нужно еще прибавить полтора часа пути до места работы и полтора часа пути обратно. У нас не было ни воскресений, ни выходных. Единственное исключение – праздник 1 мая и годовщина Октябрьской революции. Мы работали в любую погоду, предельной считалась температура –40 °C. Земляные работы на постоянно промерзшей почве были мучительными, тем более, что у нас не было никаких инструментов, кроме кирки, лопаты, молотков и шахтных стержней».175 Перемещения и сегрегация заключенных никак не повлияли на ход событий. Администрации становилось все труднее добиваться выполнения плана. Отказы от работы сыпались один за другим, случались даже и забастовки. В лагерях давно поняли, что работа являлась лучшим рычагом давления на начальство, а с тех пор как заключенные начали объединяться, этот обоюдоострый инструмент стали использовать все чаще. Индивидуальный отказ от работы означал голод. Однако коллективный отказ угрожал самой сути существования лагерей. И к тому же подводил под удар лагерную администрацию. Руководители, находившиеся на вершине пирамиды, хорошо осознавали, что стояло на кону. Об этом свидетельствует, например, речь министра внутренних дел Круглова, которую он произнес в марте 1952 года перед своими подчиненными, ответственными за управление ГУЛАГом: «Прошло то время, когда было достаточно построить железную дорогу, положить рельсы, чтобы иметь положительную оценку работы. А теперь мы должны построить комбинат, сами должны его укомплектовать и выпускать продукцию. Появились сложные механизмы, поэтому у нас повысился спрос на специалистов <…> Отдельные лагери строят целые заводы. А разве такой лагерь, как Черногорский, может построить завод? Естественно, нет». Министр пошел дальше и позволил себе покритиковать саму логику системы: в реальности, как объясняет он, чтобы производить больше, чтобы работать лучше, ГУЛАГ нуждался в «нормальных людях», пусть и приговоренных по жестоким сталинским законам, но способных во время заключения «трудиться на благо Родины» с перспективой побыстрее выйти на волю. Однако этого не происходило: ГУЛАГ был парализован бандитскими группировками, ему мешала зародившаяся новая конкурентноспособная власть. ГУЛАГ превращался в гигантскую машину по воспроизводству преступности. Министр закончил свою речь словами, красноречиво выражавшими обеспокоенность режима: «Если мы не установим твердого порядка, – объяснял он своим соратникам, – мы потеряем власть».176 Пророческие слова. Цифры подтверждали слова министра. Производительность труда падала, многочисленные проекты часто ни в малейшей степени не отвечали экономической необходимости, а о рентабельности вообще не приходилось говорить. Но ничего не поменялось, система буксовала, повинуясь собственной логике. Кто мог бы осмелиться описать истинное положение дел Сталину?
