Все понимали, что «Челюскин» ждала катастрофа. Тревога все нарастала, но, судя по собранным впоследствии свидетельствам, постоянно совещавшееся начальство испытывало и более сильное чувство. Страх. Страх не столько неудачи, которая всегда возможна, когда дело идет о дерзкой и рискованной экспедиции. Страх навлечь недовольство властей и, конечно же, в первую очередь, товарища Сталина, который любил назначать виновных и уж кротостью точно не отличался. Капитан Воронин, который еще до отплытия знал, что это путешествие – проверка, боялся, что его обвинят в безответственности. Капитан «Литке» А.П. Бочек, вопреки благоразумию, надеялся вытащить своего коллегу из опасной ситуации, опасаясь обвинения, что бросил героев на произвол судьбы. Политический комиссар Бобров тоже боялся. За два года до этих событий он уже провел 15 месяцев в камере НКВД и не понаслышке знал, что ждет «врага народа», арестованного вторично. Бобров так боялся, что несколькими неделями позже отправил с парохода загадочную телеграмму Михаилу Калинину, одному из его старых товарищей по революционной борьбе, а теперь члену правительства Советского государства: «Москва Кремль Михаилу Ивановичу Калинину / Взволнован сообщением из дома тчк Не рецидив ли болезни 1930 года Убедительно прошу выяснить зпт телеграфировать п/х Челюскин Бобров».80 Комиссар, конечно же, не получал никаких тревожных известий от семьи. Его просьба, адресованная тому, кого он считал своим потенциальным защитником, была вызвана плохо завуалированным страхом новых политических обвинений[160].
Даже сам Шмидт боялся. Пропаганда на все лады склоняла приговоры, выносившиеся «саботажникам», неожиданно обнаружившимся во всех отраслях хозяйства. Шмидт осознавал, чем придется заплатить за фиаско первой же экспедиции, которой он руководил в новом качестве. Именно поэтому он тщательно следил, чтобы ответственность за трудные решения ложилась на коллектив, а лучше – на Москву или других, сторонних, участников событий, не находившихся на борту «Челюскина». Так произошло, например, когда пришлось отказаться от помощи «Литке», казавшейся единственным шансом на спасение. Повреждения ледореза были столь сильны, что он рисковал сам погибнуть. Согласно официальному изложению событий, в каюте Шмидта прошло совещание руководителей экспедиции. На нем приняли коллективное решение отпустить ледокол. Единогласно. Налицо полный набор: партийная дисциплина, жертвенность и героизм. Однако в рапорте для Москвы Шмидт все же приписывает несостоявшееся спасение «усталости экипажа “Литке”».81 Слова тщательно подобраны, они могут стать гарантией жизни.
Мощные течения Северного Ледовитого океана завладели дрейфовавшим судном. Достаточно было нескольких дней, чтобы унести его далеко от Берингова пролива, а нескольких недель – прочь от каких бы то ни было берегов. Наступила зима, палуба корабля покрылась слоем льда и сугробами, через которые экипаж протоптал узенькие дорожки. Конечно же, речь уже не шла о том, чтобы выйти в Тихий океан. Наиболее оптимистичные из ученых полагали, что «Челюскин» сумеет освободиться из ледового плена к 25 июля 1934 года. В лучшем случае – в Северной Атлантике. Но пока шел 1933 год, и температура упала ниже –30 °C. Нужно было готовиться к зимовке. И в первую очередь – экономить уголь: оставшихся 400 тонн хватало, чтобы котлы работали и чтобы в общих помещениях поддерживалась нормальная температура. Однако следовало позаботиться о том, чтобы в нужный момент оказалось достаточно топлива для продолжения пути. Отопление ограничили. Внутри парохода и в каютах температура не превышала 10 °C. Но Шмидт знал, что холод – меньшее из зол. Самый коварный враг – деморализация среди пассажиров. Полярная ночь, отсутствие солнца, бесконечная белая пустыня вокруг, страшный треск корпуса в железных объятиях льда – все это неизбежно порождало депрессию. Тем более, что для многих участников экспедиции это был первый опыт выживания в море. Конечно, были и желающие отправиться на континент пешком по льду, бросив товарищей по несчастью. 150 км через гряды торосов и коварные трещины, в страшном холоде, не говоря уже о белых медведях, часто бродивших неподалеку от парохода. Это было бы совершенным безумием, однако такой план то и дело обсуждали пассажиры «Челюскина». Отто Шмидт, великолепный организатор и природный лидер, придумывает множество совместных занятий: прогулки на лыжах по льду, охота на песцов, уроки арифметики, алгебры, геометрии, истории, географии и даже немецкого языка. Сам Шмидт читал длинные лекции для всех желающих в «красном уголке», где была также библиотека – политические и научные труды. По вечерам – песни, игра на мандолине, гитаре или балалайке, фокстрот в войлочных тапочках.
