Начальник экспедиции приказал собрать на палубе все, что могло понадобиться в случае гибели парохода. Если бы случилось худшее, пришлось бы очень быстро высаживаться на лед. «Челюскин», плененный льдами, плывший по воле арктических течений, все сильнее углублялся в океан, и никто не мог предсказать ни направления его дальнейшего движения, ни длительности дрейфа. «Фрам» Нансена блуждал почти три года, пока наконец сумел вырваться из объятий льда. Однако он был специально создан для такого эксперимента, в отличие от советского парохода Отто Шмидта. Шли недели. Экспедиция затерялась в окончательно опустившейся полярной ночи. За спиной уже был и декабрь, и Новый Год, один из главных праздников в советском календаре. Прошел длинный январь. Холод не ослабевал и в феврале. День за днем все по очереди приводят в порядок палубу, разбивают лед, стараясь главным образом очистить корпус от острых льдин, которые могли его пробить. Сизифов труд, неравная дуэль с силами природы, о которой рассказал радист Кренкель: «Едва успевали мы выколоть и оттащить ощутимую порцию искрошенного нашими усилиями льда, как из глубин в проруби всплывали притаившиеся подо льдом глыбы. Молча занимали они освобожденный участок. В этой тишине и неотступности было что-то страшное, давящее на психику».82 6 февраля лед внезапно поменял поведение. Огромный белый массив, окружавший пароход и не дававший ему продвигаться, неожиданно издал грозный рык. Глухой грохот, похожий на близкие взрывы, указывал, что лед ускорил движение и начал ломаться на большом пространстве. Вокруг парохода он страшно трещал. 12 февраля штурманы определили скорость дрейфа – 7 м/мин. Они допускали, что столь быстрое движение означало верную гибель судна. «Не знаю, что ожидает нас в эту ночь, – писал физик Ибрагим Факидов. – Жизнь – как на вулкане или на открытых позициях. Из салона слышны звуки струнного оркестра. Издали доносятся глухие стуки».83 Образовалась трещина, которая шла перпендикулярно корпусу. Это был плохой знак, указывавший на то, что ледяные валы отныне будут давить прямо на металлический корпус «Челюскина». И, что еще ужаснее, гряда торосов в нескольких сотнях метров, уже на протяжении многих недель являвшаяся частью пейзажа, внезапно тоже пришла в движение. Блоки льда медленно начали подниматься, словно прозрачная волна, а затем обрушились со страшным грохотом. На глазах у застывших в ступоре пассажиров выросла и начала приближаться новая стена льда. Вскоре она превысила 8 м в высоту и стала неумолимо двигаться в сторону парохода, толкая перед собой толстые куски льда и наращивая мощь. «13 февраля дул сильный, семибалльный северный ветер. Была пурга. Мороз 30° с лишним», – отметил Шмидт. «Стена льда не остановилась, она надвигалась, как вал морской волны», – записал капитан Воронин. На палубе «напряженно, с затаенным страхом, закрыв лица от леденящего ветра, люди смотрели на высокий надвигающийся с севера торос, – свидетельствует Марков. – <…> Несколько любителей острых ощущений, согнувшись, преодолевая сильные порывы ветра, бежали по льду к торосам».84 Корпус начал гнуться под натиском. Был слышен скрежет металла, заклепки вылетали одна за другой со звуком, как отметили механики, похожим на пулеметную очередь. Внезапно носовая часть судна поддалась льдам. Там находились котлы и машины. Медленно, равномерно и мощно лед забирал отвоеванные пространства, давил котлы, разрушал паровые трубы, уносил электрогенераторы. Все погрузилось во тьму, свист исходившего пара тонул в грохоте льда, обрушивавшегося в трюм. «Конец! – сказал себе Воронин, – Теперь все силы на выгрузку». Был дан приказ покинуть судно. Сформированные заранее группы спустили все необходимое, приготовленное на палубе: палатки, доски, строительные материалы, уголь, теплую одежду, инструменты, научные приборы и так далее. Каждый знал, что он должен был делать. Через иллюминаторы летели одеяла, подушки и одежда. Кто-то пытался выпихнуть на палубу свиней, но, поскольку это не получилось, их тут же зарезали и наскоро нарезанные куски мяса выбросили на лед. В нескольких сотнях метров от корпуса парохода, носовая часть которого медленно уходила под лед, разбили лагерь. Температура упала до –36 °C, пурга свирепствовала. «Всем покинуть корабль!» – кричали командиры. Несколько членов экспедиции пытались пробраться в каюты, чтобы забрать что-то из личных вещей. Аркадий Шафран, кинорежиссер, добрался до своей, чтобы спасти камеру и пленки. Соседняя каюта уже была заполнена льдом. Немного дальше гидробиолог Петр Ширшов, проверявший, все ли каюты пусты, обнаружил Дору Васильеву, укутывавшую свою маленькую дочь Карину. Она не понимала, что все было кончено. «Уже пора, Петенька?» – удивилась молодая мать. Она объяснила ученому, без лишних слов и церемоний выпихнувшему ее на палубу, что ей хотелось как можно дольше продержать ребенка в тепле.85 По палубе катались бочки, оставшиеся предметы скользили и ударялись о борт. Вдруг нос корабля нырнул вниз, круглая корма взметнулась к небу. Метнулся силуэт завхоза Бориса Могилевича с непременной трубкой во рту. Снизу кричали: «Прыгай, Борис, прыгай! Скорее!» Обрушившаяся балка толкнула бочку, покатившуюся и сбившую человека с ног. Больше Могилевича никто не видел. Об этих последних мгновениях рассказал оператор Шафран, воткнувший треногу в лед и снимавший сцену на пленку: «Перетаскиваю аппарат на лед. Работать очень трудно. Ветер сильно бьет, засыпает объектив снегом. Линзы видоискателя при приближении глаза моментально потеют и покрываются тонкой коркой льда. Навести на фокус почти невозможно. Сильно болит примороженная металлом щека. Все-таки начинаю работать. Снимаю разгрузку продовольствия, спуск ледянок. Снимать все труднее, аппарат стынет, ручка еле вращается. Приходится крутить, прилагая всю свою силу. Камера дергается на штативе. «Челюскин» погружается все больше и больше. Кончилась пленка. Делаю попытку перезарядить. Сам удивляюсь, что на таком морозе и ветре удается это сделать. Пришлось бросить рукавицы и голыми руками держать металл. Продолжаю снимать, а в перерывах между планами подтаскиваю ящики. Руки и лицо окоченели. Нет больше сил дальше снимать. Ставлю камеру на общий план, а сам залезаю в палатку Факидова, пытаюсь хоть немного отогреться. В палатке пробыл недолго. Слышу крики: – Аркадий! Скорей! Судно погружается. Опять к аппарату. Снимаю последний момент. Корма приподнимается, показывает руль и винт, из трюмов вырывается столб черной угольной пыли. Через несколько секунд судна уже нет».86
